the perfect pair

Кровавое зарево освещало долину. Ржавое солнце предзнаменовало очередную потерю. На закате возник мнимый образ, скрытый омутом зияющей пыли, и сталь цвета кровавых, уже выцветших надежд пронзила его ноги.

В землю была небрежно воткнута поросшая травой железная табличка. Ржавые гвозди впились в потрескавшуюся почву. На ней угадывалась надпись: «Пересохший Брод» — город, где люди, достигнув квинтэссенции разочарования, проваливались в пучину страха.

Лололошка вернулся сюда намеренно.

_

В тишине зала блеснул кроткий отблеск свечи. Тонкие язычки пламени взметнулись ввысь, озаряя иконостас. Несколько съёжившихся в тенях фигур уловили усталость во взгляде Калеба, когда он, сложив руки, тихо прошептал:

— Господи, спаси и сохрани. За его здоровье...

Несколько капель воска впились в песок, и свеча засвистела, почувствовав ветер, пробивавшийся сквозь щели стен старого монастыря.

Калеб опустил взгляд на пламя, мягко и печально улыбнулся и направился восвояси, не бросив на прощание Лоренсу даже тихого «до встречи» — того самого простого жеста, который священник счёл бы величайшей теплотой.

Калеб не был простым ребёнком. Его судьба оставалась непредсказуемой, но вставать на путь защиты гражданских он не желал. Войд — его теневое отражение, строгий надзиратель, следящий за каждым шагом, — устало выдохнул, вновь почувствовав, как в его душе просыпаются маниакальные наклонности, когда получил отказ. С этой минуты он более не заговаривал о счастливом будущем, а лишь натирал револьвер в ожидании бандитов, не способных справиться с тиранией, в сети которой он сам же их и загнал, став главной мишенью, — врагом, устанавливающим свои правила на поле боя. Стоило уточнить, что Калебу никогда не было дела до идей своего отца, и уж тем более его душа никогда не сжималась в страхе при звуке холодных выстрелов. Он переживал только за одного человека... Дейва.

Взгляд Лололошки всегда пробуждал в нём что-то необыкновенное... Он единственный... Был единственным... Был тем, кто, несмотря на жестокость, неуклонно следовал своему кодексу чести. Кодексу чести в мире без чести... Что со стороны, пожалуй, звучало слишком абсурдно. Он не предавал, не отступал и держал слово. Его глаза всегда были особенно чистыми, добрыми, хоть и уставшими, и от этого не менее отталкивающими для окружающих. И если смотрящий, всматривающийся в них слишком долго, начинал чувствовать лишь тоску...

Калеб напротив сильно смущался, ощущая, что он создан для этой внемлющей тёмной пустоты, кружащей голову... Дейв не приходил на проповеди, и, даже несмотря на то, что они никогда не говорили «нормально», Калеб чувствовал, что безвозмездно предан и создан для того, кого называют великим именем.

Несколько тарелок громогласным ударом выпали из рук, когда фигура мальчишки мелькнула среди зеркал. Лоренс смотрел ему вслед, неуверенно и сдержанно улыбаясь.

— Далеко собрался, сын?

Он обратился вежливо, но без всякой родственной теплоты. И если раньше Калеб счёл бы этот жест за нечто самоотверженное, направленное непосредственно в его душу (с отсылкой на то, что он действительно принадлежит Лоренсу как ребёнок отцу), сейчас он почувствовал лишь грязный холод, сковывающий движения.

— Нет, — его голос рассек тишину, и Калеб испугался себя, испугался, что Лоренс не поймёт его мотивов и брезгливости в тоне.

Священник вздохнул. Он не просто интересовался, когда спрашивал... Калеб мог бы интерпретировать его фразу как: «Ты решил меня бросить, так ведь?» — и мальчик бы даже дерзко ответил что-то вроде: «Да, отсоси, я уйду и больше никогда не встречусь взглядом с дряхлым городом, никогда не увижу тебя и... Отца», — и хлопнул бы дверью так громко, что с церковного фасада упало бы несколько камней. Он бы так и ответил, но не сейчас... Калеб непроизвольно сжал кулаки, мягко улыбнувшись.

— Нет, Отец Лоренс... Нет... Я... — мальчик (а именно так он ощущал себя возле Лоренса) хочет намеренно подчеркнуть горящее в душе «отец», назвав Лоренса своим папой, но у него не получается, и он глотает слюни.

— ... Вы поругались с отцом, малыш?

— Нет, — это звучит до боли абсурдно, до боли мерзко, но он мягко улыбается, разворачиваясь. — Я собираюсь увидеть Дейва.

— Потерянное создание... Так тому и быть... — пузатый священник разворачивается, уходя в келью, и лишь его тихий шёпот режет слух. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа... Благослови тебя Господь, сын шерифа.

Калеб произносит заветное «Аминь» и убегает прочь. В городе слышна перестрелка. Громогласный рев револьвера проносится по стене, снося кусок ребра деревянного дома. Кровавое месиво виднеется на земле, и испуганная женщина в буром платке боязливо закрывает ребёнку уши. Войд не перестаёт стрелять, промахиваясь, пока не попадает точно в цель, и мужчина в чёрном плаще не скатывается по стене. Капля крови попадает на Калеба, и он дёргается, дрожа. Войд переводит взгляд в его сторону, направляя револьвер на сына. Калеб перестаёт дрожать. Войд не отвечает и уходит, не сверкая лицом; уходит, подхватив преступника под плечо и усмехаясь, срывает плакат о розыске с доски объявлений. Кровавая лужа растекается за его спиной, Калеб не может быть уверен в том, жив ли человек, которого Войд только что подстрелил. Он смотрит ему вслед, но отец пропадает в тени зданий.

Густая жидкость омрачает утренний сумрак, и Калеб лишь нервно усмехается, двигая вперёд.

Когда он выходит из города, взгляд падает на знакомую серую пятнистую лошадь. Её спина забита окровавленными мешками, а сиденье такое же потёртое, как и в их последнюю встречу.

— Да? — Дейв смотрит на него боковым зрением, левой рукой подстреливая оленя. Животное пищит, когда пуля прорезается сквозь его колено. В лесной пустоши завывает ветер.

— Ты опоздал на неделю. — Калеб сжимает ладони между собой, нервно улыбаясь. Он не может сдержаться возле Дейва, но не уверен, что тот замечает перемены в его поведении. Кажется, ему обычно плевать.

Кажется, Калеб зря бежал сюда, игнорируя выстрел своего отца и улыбку Лоренса, но он приветливо и радостно вздыхает, забывая о семейных ссорах. Он ещё успеет рассказать священнику о Войде, но это будет завтра, через неделю или никогда.

Оленья туша падает на землю. Дейв подходит к животному и разрезает его брюхо кожным ножом. Калеб отводит взгляд, замечая, что кишки зверя вываливаются наружу, застилая собой травяной покров. Маленький сорняк вымокает от оленьего жира. Его тошнит.

— Что происходит в городе?

Калеб не отвечает, в голову врезается, как стонущий олень, закатывая глаза, задыхается от внутреннего кровотечения. Он был жив, когда Дейв вспорол его кожу и стал копошиться внутри. Он задыхался, когда Дейв, надавливая на его горло, принялся вытаскивать сухожилия и позвоночник. Он...

— Что в городе, Калеб.

— Не ходи туда, он перестреляет тебя и твою лошадь, — отвечает Калеб, переводя взгляд на Дейва, и сжимая перед собой ладони. Чужие руки по локоть в оленьей крови. Калеб не сдерживается, его выворачивает прямо на траву. Прямо перед Дейвом. Ковбой брезгливо бьёт по оленьей шее, запихивая шкуру в мешок. Мешок пропитывается кровью.

Задыхаясь от рвоты, Калеб смотрит на непритязательный вид Лололошки. Обычно всегда обаятельный и красивый, он разделывает невинное животное с целью сожрать... Продать. Его воротник, испачканный отцовской кровью и завтраком, начинает зловонить сильнее, чем оленья туша, все чувства обостряются до предела, но Лололошка не спрашивает, почему Калеба стошнило на траву.

— Ло, давай поговорим о чём-то отдалённом... Мы... Мы ведь друзья, да? О чём обычно говорят друзья... О проповедях, о выпивке, о девушках...

— У меня нет друзей. И друзья не говорят о проповедях. Никто не говорит о проповедях.

Калеба разбивает нервная усмешка. Дейв холоден, Дейв не хочет с ним говорить, Дейв знает, что Калеб бывает только на проповедях, Дейв грузит мешок на лошадь, Дейв знает, что Калеб не пьёт, Дейв смотрит на Калеба ещё секунду, но его взгляд тут же растворяется за его спиной, Дейв знает, что Калеб не разговаривает с девушками — Дейв знает о Калебе всё... Но именно Дейв поднимает револьвер и стреляет. Калеб пугливо отбегает в сторону. За его спиной громко визжит умирающий заяц. Калеб не знал, что Лололошка питается мясом настолько часто, но ему хочется верить в то, что он собирается съесть этих животных, а не продать.

Дейв подходит к маленькой тушке и складывает её трупик в мешок. Калеб горько усмехается.

— Ты только что чуть не убил меня...

— Не убил ведь.

Лололошка холоден, но Калеб знает, что это не так. Позже он интересуется, откуда на воротнике Калеба кровь, и Калеб устало отводит взгляд, шепча «дерьмо». Лололошка ничего не говорит, хотя продолжает смотреть в его глаза, отпустив белую ткань. Через долгие несколько секунд от него слышится тихое: «Дерьмо не пахнет железом и медью, Калеб». И Калеб готов впиться в упоминание собственного имени так, будто Дейв выговорил его не понапрасну.

В голову сразу же врывается воспоминание об их последней встрече.

...

Калеб роется в сумке и протягивает Лололошке яблоко. Тот неуверенно выхватывает его из рук сына священника и непонимающе усмехается, тут же вгрызаясь во фрукт.

— Я не мыл его.

— Как видишь, это неважно, — из уважения Дейв вытирает яблоко рукой. Калеб не уверен в том, что это поможет, но не имеет ничего против.

Дейв садится возле лошади, и Калеб неуверенно садится на Библию, которую достаёт из сумки. Лололошка продолжает жевать яблоко, а Калеб молчаливо смотрит на его пестрящие глубиной глаза.

— ...спасибо. — Калеб удивлённо моргает.

Лололошка объясняет, что ему нечего есть, и Калеб обеспокоенно роется в сумке в поисках сдобной булочки, которую выменял на старый молебен Войда в церкви. Войд не читает молебен, Калеб был не уверен, с какой целью он стоял на полке у отца, поэтому обменял его на хлеб. Лололошка благодарно кивает, не смущаясь подношению. Можно ли считать булочку с повидлом, обменянную на священную книгу, чем-то религиозным, Калеб не знает, но ему нравится думать о том, что Лололошка ест еду из его рук.

...

Он остаётся на варианте, в котором Дейв всё же съедает убитых животных, а не продаёт их шкуры за бесценок.

_

Холодные стены маленького монастыря ощущались предательски огромными на фоне мальчика, зашедшего на утреннее богослужение. Он чувствует запах церковного воска и улыбается, сжимая в ладонях ткань льняной, желтоватой рубашки. Калеб всегда считал их город сгнившим, ставшим умиротворением для тех, кому было не всё равно, и адом в лице тех, кто хотел разворошить местные дома. Здесь не было богатых людей, но бандитские шайки (которых Дейв время от времени учтиво расстреливал в глубинах пустынь) скрывались за домами и по ночам оприходовали невинных, а после забирали награбленное или живые туши с собой. Калеб всегда считал похищения только людским занятием, на которое не были способны бесы и демоны из библейских сказаний и которые Господь... Никогда не отрицал?

Голос Бога звучал для него наименее абсурдно в мире, в котором не было никакого смысла, в мире, в котором ни у кого, кроме его Дейва (который, кажется, стал психологической аномалией) не было принципов.

Калеб думал, что демоны не способны на похищения, потому что считал, что они живут в его отце. Это не было каким-то открытием и не было беспорядком его головы, наполненной неискренними откровениями. Калебу хотелось думать, что Войд его личный демон-надзиратель. Что это пример, который приводит ему Господь: потакая демоническим желаниям, он может превратиться в кого-то вроде Войда. Калеб мог бы стать Войдом, если бы сломался. Калеб соврал бы, сказав, что это его не пугает.

Несколько парафиновых свечей сгорают до тла, и Калеб выковыривает остатки воска из подсвечника, и, усмехаясь, причитает себе под нос.

Лоренс подходит к нему, когда заканчивает с работой. Его лицо, как и всегда, спокойно, а голос учтив и вдумчив.

— О чём ты хотел поговорить со мной, сын мой? — сквозь проступу скупой тоски мужчина взывает, обращая к себе всё внимание. Калеб сжимает в руках рукоять сумки.

— Об отце.

Мальчик отводит взгляд, ища им икону, за которую он мог бы зацепиться, но настойчивое милосердие Лоренса призывает к себе, Калеб всматривается в чужие веки, хмуря брови. Глаза священника словно немо спрашивают: «Что он сделал?», и сын шерифа истерично выдыхает, усмехаясь.

— Он хочет убить Дейва. Дейв хочет убить его... Вчера... Отец направил на меня пистолет.

Лоренс не меняется в лице, внимательно слушая юнца. Калеб выглядит усталым.

— Я не понимаю... Ладно, я понимаю, но мне непонятны его мотивы... Отец, — выжимает из себя Калеб, ища чужого понимания в глазах, но находит лишь вежливость и незаинтересованность.

Он отступает назад, удивлённо вскидывая брови. Лоренс смотрит на него так, будто они говорят впервые. Дальнейшие слова Калеб просто не слушает. Он бросается на бег, пулей вылетая из церкви. Последняя капля оседает на дно идеалистического бокала, и его мировоззрение взрывается, а душевные струны дают сбой. В этом мире не было никого, кто по-настоящему понимал бы его...

Калеб устало заходит на чердак — в свою грязную комнатушку, заваленную бумагами и криптограммами. На столе лежит нетронутый револьвер, подаренный Дейвом. Войд ничего не сказал, когда впервые увидел его, но разобрал обойму. Калеб не проверяет. Он падает лицом в подушку и выдыхает. В усталости он лежит до вечера, пока не засыпает...

Разбудить его удаётся спустя недолгие полминуты, когда Дейв, взломав окно снаружи, проходит внутрь. От него неприятно пахнет. Штаны пропитались потом и звериной кровью, нож, которым он вычищал чужие внутренности, не был помыт и был сложен в карман. Шляпа съехала, а шарф помялся. Он казался несколько запыхавшимся и усталым, но тихо сел возле спящего Калеба, не меняясь в лице.

Калеб быстро открыл глаза, испуганно прижимаясь к стене. Он успел подумать, что к нему пришёл отец, готовый убить за проступок столетней давности, но присутствие Дейва быстро успокаивает. Он улыбается одними губами и просит закрыть окно. Дейв не поднимается.

— Ты спал.

— Да... Закрой, иначе тебя продует.

— Я сплю на холодной земле каждый день, меня не может продуть.

Калеб на секунду усмехается, задумываясь о том, что Лололошка странный. Лололошка ест сырое мясо и любит разделывать животным кости, он любит работать и почти никогда не спит, он ходит в глупом шарфе и не выражает никаких эмоций кроме прямого безразличия. Калебу нравится Лололошка. Калебу нравится Дейв.

— Зачем пришёл.

— Отдать булочку.

— Зачем, — Калеб смотрит непонимающе, Лололошка потирает затылок, роясь в карманах.

— Она была твоя. А я забрал. Я люблю брать чужое, но я не люблю отбирать у тебя.

Лололошка находит небольшой бумажный конверт и протягивает хлебный мякиш в его сторону. Калеба пробирает на смех.

— Когда это было, Дейв..?

— Можно Ло.

Калеб непонимающе смотрит на него. На секунду ему кажется, что всё происходящее ему снится, он щупает себя за плечо, но чувствует мягкость своей кожи. Он протягивает руку в сторону Лололошки, желая притронуться и к нему, но он незатейливо кладёт туда яблочную булку. Калеб молчит. Лололошка поднимается, собираясь уйти.

— Стой...

— Я забыл что-то ещё?

— Спасибо... Ло. Я. Я... — Калеб метается, истерично улыбаясь.

— Да... Не нужно, Калеб, — Лололошка уходит, и Калеб остаётся один в ночном сумраке. Тишину разрезает знакомый голос разума, но Калеб не слушает его. Сердце продолжает колотиться где-то в груди, тогда как булочка сжимается и лопается в кулаке. Это был тяжёлый день. И ему хочется поблагодарить Бога за то, что он жив.