the moon knows everything
Джисону не стоило идти на то задание в одиночку. Когда всё обернулось против него, а смерть впервые так отчётливо дышала в затылок, единственным спасением оказался случайно (случайно ли?) оказавшийся неподалёку фейри — последний, кому стоило бы доверить жизнь, не только по закону сумеречных охотников, но и по любым законам здравого смысла. Но у Джисона больше не было никакого плана, выбора тоже не оставалось — и тогда он заключил самую странную сделку в своей жизни.
Сделку, которая впоследствии стала чем-то большим.
Джисон сам не замечает, как оказывается во власти прекраснейшего и хитрейшего из существ, нарушая главное правило— никогда не доверять фейри. Феликс, сам того не желая, а может, наоборот, впервые пожелав кого-то настолько сильно, даёт неограниченную власть над собой, в минуту наибольшей близости раскрывая своё настоящее имя. Он не называл его никому из смертных, да и бессмертных тоже, а нефилиму не раскрыл бы даже под пытками — но Хан Джисону понадобились всего лишь сотня ночей и бесчисленное множество поцелуев, чтобы усыпить его бдительность. Ненамеренно, конечно.
Джисон думал, что только он попал под чары, когда не мог мыслить ни о чём, кроме изящных изгибов тела под сиянием полной луны, мерцающих в полумраке глаз, что прежде в дневном свете казались тёмными омутами, томяще глубоком голосе, чей истинный мелодичный тон дано было услышать не каждому — Феликс мог быть разным, меняя повадки и даже внешние черты в зависимости от того, кто был перед ним, скрывая от чужаков данный при рождении облик. Но с Джисоном он начал об этом забывать, каким-то непостижимым образом показываясь настоящим и уязвимым перед охотником — а тот не имел ни малейшего понятия, что их встреча положила начало слишком сильной связи, редкой и удивительной, привела к почти невозможному. Тот, кто околдовывал других, оказался околдован сам — и даже не магией. Чем-то необъяснимым и неизвестным прежде его диковинной, далёкой от высоких чувств природе.
— Если я однажды исчезну, — тихо спрашивает Джисон, пальцами вычерчивая узоры на тонкой, будто светящейся изнутри коже, — если больше не смогу приходить, — губами касается волос, вдыхает запах цветущей дикой вишни, преследующий после каждой ночи, пропитавший, кажется, всё его существо. Впервые в жизни он настолько нерешителен, — ты будешь хоть немного по мне скучать?
Феликс молчит долго. Выражение его глаз и даже их оттенок сменяются часто и настолько быстро, что Хан не способен в них ничего прочесть — он давно бросил эти попытки. Феликс загадочный, противоречивый и абсолютно непредсказуемый, чего и стоит ожидать от любого из фейри, но... С ним Джисон ощущает себя по-другому — живее, свободнее, как бы странно это ни звучало, ведь сперва его связывала вынужденная сделка. Теперь осталась лишь чувственная близость — чувственная для него. Хан почти уверен: признавшись, он получит в ответ холодное отрицание, даже если поведение говорит об обратном.
— Ты не исчезнешь.
Никаких прямых ответов на прямые вопросы, да. Джисон помнит.
— Однажды они узнают. Если уже не узнали. Я нарушил кодекс в ту ночь, и нарушаю его каждую нашу встречу... Мне придётся за это заплатить. Но если ты скажешь, что почувствовал хотя бы что-то... Оно будет того стоить.
Фейри не способны лгать. Феликс не лжёт — он говорит то, что сам считает правдой.
Он ошибается.
— Это не моя проблема. С тобой было хорошо, охотник, но только и всего. Ты плохо изучил мой народ, если считаешь, что у нас могут быть человеческие чувства.
Феликс обнаруживает в себе больше человеческого, чем ему казалось, когда Джисон не появляется на следующий день в привычное время. Спустя неделю от него всё ещё ни духу.
И спустя месяц.
Тогда он узнаёт — даже у бессердечных, оказывается, может разбиться сердце.