may the odds be ever in your favor

Хан не хотел становиться ничьим наставником — он вернулся с Игр всего два года назад, и память об этом кошмаре была ещё слишком свежа. Но его желания, конечно, никто не учитывал, к тому же распределили в менторы к трибуту из другого дистрикта, что считалось чуть ли не унижением. В тот момент его это не особо волновало — Хан планировал просто вытерпеть это и оставить в прошлом, как очередной страшный сон. И уж точно не планировал привязываться к своему подопечному, пытаться бороться за него, тем более, что по первому впечатлению шансов у него было мало.

Но первая встреча лицом к лицу изменила всё.

Хан вырос там, где господствовал серый цвет и металл, и даже здесь, в Капитолии, пестрящем всеми существующими оттенками, он продолжал видеть мир бесцветным и тусклым — ровно до этого дня.

Он взглянул на Феликса и ещё долго не мог отвести взгляд, сбитый с толку своей реакцией и тем, как отличался этот парень от всех, кого он когда-либо встречал. Будто чужеродный элемент, слишком чистый, чтобы быть здесь, с волосами цвета солнца и янтарной теплотой в глазах. Как скоро она сменится страхом, безумием или чем-то похуже... Об этом не хотелось думать.

— Так не должно быть, — сорвалось с губ вместо приветствия, — это всё...

— Несправедливо? Жестоко? То же самое было и с тобой. Я смотрел те Игры... И мне жаль, что тебе пришлось через такое пройти.

«Это ведь должен говорить я, а не наоборот».

— Кажется, я не с того начал, — он протягивает руку, которую тут же накрывают небольшой ладонью, тоже тёплой, — меня зовут Хан. Я из дистрикта два. И я твой ментор на Голодных играх.

— Я Феликс, трибут из дистрикта четыре. Но ты и так это знаешь, да, — его тихий смешок отнюдь не кажется весёлым, — я не такой хороший боец, как ты, меня этому не учили. Но я хочу попробовать... И не хочу сдаваться без боя.

Хан кивает. Но в голове только одна мысль — так не должно быть. Точно не с ним.

Когда начались тренировки, Хан понял, что ошибался насчёт его способностей. Оказалось, Феликс ловкий, сообразительный и удивительно сильный, несмотря на худое телосложение, и плавает так, будто родился в воде. А ещё красивый — Хану противно от мысли, что придётся это использовать, чтобы найти спонсоров, но это необходимо для выживания.

Он хочет, чтобы этот парень выжил.

Так не положено, но Хан плевать хотел на правила (как жаль, что нельзя наплевать на все из них) — он учит Феликса метать ножи прямо посреди гостиной роскошных апартаментов, с особенно жестокой иронией предоставляемых трибутам, прежде чем отправить их на убой. Феликс схватывает всё на лету, и меткости ему не занимать — наблюдая за его успехами и заразительной улыбкой, Хан тоже впервые за долгое время искренне улыбается.

Но возвращение в реальность происходит почти мгновенно. Он знает, что этого мало, чтобы остаться в живых: владей ты хоть всеми видами оружия, это никак не поможет, если ты не готов применить его и отнять чью-то жизнь. А у этого парня слишком доброе, чувствующее сердце. И Хан пока не понимает, слабость это или всё-таки сила.

— Если... Если мне все-таки придётся убить, — голос Феликса звучит непривычно глухо, — тебе ведь приходилось... Что ты почувствовал, как справился? То есть... Извини, — он морщится, — глупый вопрос. Как вообще можно с этим справиться?

Хан мысленно отсчитывает ровно столько секунд, сколько жизней он тогда отнял.

— Никак. Я будто убивал самого себя... Снова и снова.

Воодушевляющие речи — не его конёк.

— Знаешь, как переводится моё имя? Счастливый. Иным словом, везунчик. Глупо верить, что это поможет, но... Вдруг и правда повезёт..?

Они сидят на балконе, глядя на сияющие огни Капитолия, вдыхая прохладный воздух — оба пришли сюда посреди ночи, не сговариваясь, и ещё долго не решались нарушить молчание.

Хану хочется кричать, но он в силах лишь безмолвно кивнуть — жалкое подобие поддержки. Ему тошно от самого себя.

— Ты когда-нибудь видел море? — неожиданно спрашивает Феликс. Его глаза сверкают в темноте — наверное, вспоминает родной дистрикт, где прошло такое короткое, но, похоже, все-таки счастливое детство. Которое у него отняли.

Ему всего шестнадцать. Хану было столько же.

— Нет.

— Я покажу тебе, когда...

Он осекается, будто только сейчас по-настоящему понимая, что в любых его обещаниях нет никакого смысла. Ни один из них не знает, чем всё это закончится.

— Если вернусь.

Когда он видит Феликса во время интервью трибутов накануне Игр, золото сияет на его острых плечах и ключицах, неприкрытых тканью, — стилисты постарались на славу, сочетая это с золотистыми волосами и отсылая к цвету песка на морском побережье его родного дистрикта.

В следующий раз Хан видит его уже на арене — всего в крови, отчаянно борющегося за жизнь, и золото волос теперь тоже запятнано алым.

А потом начинается сущая пытка.

Хан ловит себя на мысли, что лучше бы сам отправился на арену во второй раз, чем наблюдать за этим со стороны, не имея возможности ничего сделать. Минута за минутой, час за часом — он смотрит почти не отрываясь, с замиранием сердца ожидая, когда трансляция переключится на его трибута, и только после этого ненадолго выдыхает с облегчением.

Ему не нравится называть Феликса трибутом — это безликое слово и его создали те твари, что придумали убивать детей на арене. Но кто он для него теперь, если не просто подопечный на Играх?

Хан понимает, что готов назвать его вновь обретенным смыслом жизни, которого вот-вот лишится.

Осознание собственных чувств приходит слишком поздно.

Он и сам не замечает, как в один момент начинает делать всё будто в унисон. Когда Феликсу страшно, или приходится спасаться бегством — его сердце принимается стучать так же бешено. Когда Феликс жадно утоляет жажду, его рука тоже невольно тянется к бутылке с водой; когда Феликсу удаётся заснуть — Хан вместе с ним погружается в беспокойную дрёму. Правда, из-за вернувшихся кошмаров это никогда не бывает надолго.

И всю его боль Хан странным образом чувствует на себе, не только физическую. Когда Феликс, защищаясь, лишает жизни одного из трибутов (это было неизбежно, но неподдельный ужас осознания на этом светлом лице — вряд ли существует более душераздирающая картина), в его душе тоже что-то ломается. То немногое, что смогло уцелеть после участия в Играх.

Кажется, если Феликс умрёт — он умрёт тоже.

В памяти всплывает вечер перед началом бойни. Они не стали прощаться — Хан повторял какие-то советы по выживанию, говорил совсем не то, что хотел, а Феликс только сосредоточенно кивал, как будто не слышал их уже сто раз до этого. Он вообще всегда слушал внимательно, особенно в те редкие моменты, когда Хан рассказывал хоть что-то о себе. Вряд ли кому-то ещё будет настолько интересен он сам, а не его статус победителя Игр — да и об этом вскоре забудут, может, наконец оставив его в покое.

Хан не знает, почему подавил свой порыв тогда, почему не обнял, ограничившись прикосновением к плечу, наигранно ободряющим и не передающим и половины чувств.

А теперь ему страшно так, как никогда ещё не было. Он не простит себе, если это был единственный шанс. Их последний.

И преступно было промолчать — он должен был пообещать, даже если сам не верил.

Они ещё увидят море вместе.