теплота небытия.

 Мерзкий свист чайника на плите разносился по кухне. Чёрные вороны каркали за окном, сидя на вечнозелёных ветках ели. В раковине гора грязной посуды, к которой не прикасались несчётное количество времени. Раздался скрип стула — Фёдор встал, чтобы избавить и так воспалённый мозг от выворачивающих слух звуков. Кипяток лился в кружку с потемневшими от прошлых порций чая стенками. 

 Стук шагов послышался в коридоре — вернулся из магазина Дазай. Зайдя в комнату к Фёдору, он стал медленно раскладывать дешёвые продукты. Самая базовая еда, количества которой всё равно не хватит нормальному человеку на достойное пропитание. Но они не жаловались, ведь сами скатились в эту бездну, не желая выкарабкиваться. 

 Тяжело на протяжении всей жизни просыпаться и засыпать с одной и той же мыслью: «Хочу умереть». Первое время это душило. Страх охватывал каждую часть тела, пробегаясь иголками по коже, но позже…позже Дазай к этому привык. Одна и та же деструктивная, разрушающая мысль — стала лишь фоном, не вызывающим беспокойства. Он свыкся с ней и даже привязался. Избавиться от неё — означает вырвать частичку души, оставив на её месте лишь зияющую пустоту. В самые тяжёлые моменты, когда одиночество выгрызало душу — саморазрушение приходило на помощь, грея своей постоянностью. 

 Грязь. Всё, что их окружало — грязь. Всю чёртову жизнь. Было время, когда Фёдор вытирал пыль с книжных полок, а Дазай пытался вывести въевшееся пятно с рубашки. Но это было похоже на попытку вычерпать океан ложкой. Грязь была не снаружи. Она исходила изнутри, и однажды они перестали с ней бороться. Всё, к чему они прикасались, разрушалось, становясь грязным. Общество всегда твердило о том, что от этого нужно избавляться, что это — нечто отвратительное и мерзкое, будто лягушка, которая на самом деле безобидна. Все стремились к внутренней и внешней чистоте, все, но точно не они. 

 Осаму присел на стол, прямо рядом с дымящейся чашкой, чувствуя бедром жар от неё. Он аккуратно достал из кармана и положил на стол пачку свежих лезвий. Достоевский поднял на него выжидающий взгляд, хоть и прекрасно понимал, чего хочет Дазай. Он водил по краю стакана, оборачиваясь к окну на грустный, посеревший город. На их лицах не было ни единой эмоции, выдающей хоть что-то, что помогло бы разглядеть в них человека. В их жизни больше нет места ни гневу, ни разочарованию, ни отчаянию. Когда-то они были, но сожгли внутренности до тла. Все эмоции — лишь оболочка, колючая, болезненная, разъедающая, словно кислота. Он вздохнул и поднялся со своего места, направляясь прямиком в ванную. Осаму последовал за ним, уже слыша, как зажурчала вода.

 Их тусклые отражения мелькнули в зеркале, будто призраки. Возможно, они ими и являлись, ибо квартира больше напоминала давно заброшенное место, из которого сквозило холодом и сыростью, а не жилой дом. 

 Через время вода уже набралась, чуть ли не выплёскиваясь из бортиков. Одежда скинута на пол, а тела погружены в горячую воду. Дазай прижался холодной спиной к груди Фёдора, чувствуя покалывание в кончиках пальцев от температуры. Достоевский поглаживал его по плечу, разминая затёкшие мышцы. Тёплая вода обволакивала их ледяные тела, но где-то глубоко внутри осталась непрогреваемая каменная сердцевина — та, которая толкнула на этот шаг. 

 Зеленоватый свет в ванной был схож с плесенью, живущей на забытых богом углах. Пахло здесь соответствующе — затхлый, густой запах с прелостями резко вбивался в нос, раздражая чувствительную слизистую. Поржавевшая ванна, не держащая температуру от старости, сделала в плитке выемки от тяжести. Стоило поторопиться, чтобы в скором времени не замёрзнуть, но их это не волновало — пусть будет так, как будет. Единственные звуки, доносящиеся до их затуманенного друг другом мозга — тиканье часов и плеск воды от плавных движений. 

 Рука, гладившая плечо, замедлилась и остановилась. Фёдор провёл пальцами по вздымающейся груди Дазая, сползая прикосновениями к ляжкам. Поддел пальцами намокшие бинты и легко стянул, оставляя их плавать в ванне. Побелевшие борозды украшали кожу без единого живого места. Осаму сдавленно вздохнул, почувствовав, как Достоевский провёл пальцами по шрамам, стараясь уделить нежное внимание каждому, чувствуя выпуклые поверхности от повреждений, испытывая странное удовольствие от осознания, что их обладатель наносил себе увечья самостоятельно от невыносимости душевных мук. Дазай откинулся ближе к нему, поворачивая голову и стараясь поймать тонкий изгиб губ. 

 Их дыхание ровное и спокойное, ничто не сможет им помешать прямо сейчас, когда все мысли были заняты друг другом. Тусклый свет пару раз моргнул и потух. Но это не помешало им. Они провели вместе достаточно много времени, чтобы наслаждаться друг другом в кромешной тьме. Каждый кусочек тела давно исследован, принят и изучен. 

 Фёдор наклонился и чмокнул Дазая в губы. Острое лезвие бритвы сверкнуло в его пальцах, вызывая усмешку. Взмах кисти — и на бедре уже красовался глубокий порез, из которого ровной, непрерывной струёй вытекала тёмно-вишнёвая кровь, окрашивая воду в красный цвет. Достоевский чувствовал дрожь мышц под своими руками и чужое, ускоряющееся дыхание. Новые раны всё появлялись и появлялись на и так исчерченной коже. Кровь смотрелась на белоснежном теле словно на снегу. Она стекала по бедру, дурманя своей красотой. Грязно. Но разве можно не любить то, что стало так дорого душе? Они любили грязь, отвращение и друг друга, словно смотрясь в зеркало. Поднял руку — отражение синхронно подняло тоже. Все действия — лишь отражение, но в этом и вся жгучая прелесть. Разве можно променять годы, проведённые вместе, на условную, несуществующую чистоту? 

 Боль, разливающаяся по телу Дазая, доставляла лишь больное удовольствие. Руки уже по локоть в крови, а вода окончательно окрасилась в алый. Кровь служила им символом свободы — освобождения от оков собственного сознания и ловушки мыслей. От потери крови начиналось кислородное голодание, голову приятно сжимало, словно колючей проволокой. Сознание медленно ускользало, а в глазах плясали мушки. Фёдор окончательно занёс руку с лезвием и нанёс самый глубокий порез, из которого сразу же хлынула ярко-алая кровь. Перед взором Осаму всё затянулось чернотой. Небывалое спокойствие растеклось по телу, а сквозь смертную пелену чувствовались ледяные прикосновения губ Достоевского, которые согревали сказочной теплотой. 

 Идти с высоко поднятой головой, когда внутри всё кричит, ломается и пустота разъедает органы, оставляя кислый привкус где-то на языке — принцип, которому они послушно следовали. Невыносимая агония, преследовавшая их всю жизнь, скоро окончится. Всё станет тихо, светло и тепло. 

 Тело в его руках полностью расслабилось, начиная остывать. Бледное лицо Дазая выражало не муку, а спокойствие. Губы сжаты, а глаза плотно закрыты. Он был так прекрасен в своей трагедии и бесконечной грусти, что Фёдор не чувствовал сожаления, обнимая и заботливо целуя покойника в затылок. Он поправил его намокшие волосы и посмотрел в своё отражение в красной воде, ожидая своей участи. Спустя долгие минуты блаженства, когда вода уже почти остыла, он отложил лезвие на бортик и вытер смазанную кровь на губах Осаму, оставшуюся там после их последнего поцелуя. 

 Ледяной воздух обжёг оголённое, мокрое тело, вызывая непроизвольную дрожь. Ступни оставляли кровавый след на кафеле и пропитывали лежащее на полу полотенце. Достоевский смотрел на своё безжизненное отражение: запутанные волосы, очерчивающие впалые щёки, фиалковые, давно потухшие глаза, мертвенно бледные губы. Он выглядел сам как мертвец, насильно возвращённый в мир живых. Отражение в зеркале больше не симпатизировало, потому что в нём больше не было этой улыбки Дазая, пусть и фальшивой, но такой родной. В нём больше не было «их», а виднелся лишь одинокий, рассыпающийся силуэт. Он провёл пальцем по стеклу, стирая мушку тумана, но отражение не стало чище. 

 Он взял кожаный ремень, лежащий на стиральной машине, помял его в руках, вспоминая, как этот же ремень когда-то стягивал чужие запястья. Кинул взгляд на холодное тело Дазая, уже нежно принятое в лапы смерти, как тот и мечтал. «Некоторым мечтам было суждено сбыться, неправда ли, Осаму?» — пронеслось в мыслях. Привязать ремень к потолку, удостоверившись, что тот держался крепко и точно не оборвался в самый ответственный момент, не заняло много времени. Петля душила, перекрывая мозгу кислород — мысли сразу затихли, словно кто-то выключил звук у раздражающего радио. Давление на шею росло, послышался хруст, вспышка в глазах, а потом — нарастающая тишина, которая наконец заткнула карканье ворон, тиканье часов и шум в голове. Перед смертью в голове промелькнули редкие тёплые воспоминания: первый искренний смех Дазая, сводивший с ума бессонными ночами; его карие глаза, больше напоминающие яркий янтарь на солнце; эти пушистые волосы, в которые он любил зарываться носом и вдыхать родной запах; мягкие губы, которые со страстью зацеловывали шею. 

 Самоубийство стало для них неким актом заботы. Заботы о спокойствии и умиротворении прогнившей души. Если жизнь после смерти существовала, то они обязательно встретятся в Аду, продолжая отравлять, но без ума любить друг друга. Снаружи продолжали каркать вороны, а внутри воцарилась та самая выстраданная тишина. Наконец стало тихо, светло и тепло, как они и мечтали.