тепло в темноте.

Тишина.

Не та, что давит, а та, что обволакивает – теплая, как чье-то дыхание за спиной, которое касается задней части шеи и медленно опускается под одежду, скользя по коже. Впрочем, тишина – вещь относительная, сомнительная, понятная только тем, кто умеет ее слушать.

Если слушать тишину, то она больше и не будет тишиной вовсе.

Там, вдалеке – мерный гул поезда. Лай бездомной собаки. Переулки крадут болтовню полуночных пьяниц, шумные шаги их, скрип вывесок, покачивающихся на ветру, редкий треск автомобильных моторов, шелест листьев и травы...

Звуков много. Город продолжает жить своей ночной жизнью, позволяя каждому малейшему шороху сплетаться с ворохом остальных и образовывать ту самую тишину.

Тишину, в которой уютно.

Все пространство сжимается до этого маленького клочка – до холодного металла крыши, контрастно теплой и особенно вкусно пахнущей кофты на плечах, медленно крутящегося с редким тихим скрипом флюгера, – и что он только тут забыл? – нитей света, тянущихся от луны и звезд – их, кажется, можно потрогать, только руку протяни, и кончики пальцев наткнутся на мягкий, словно атласные ленты, ночной луч. И Лерой, поддаваясь мимолетному порыву, тянется, но загребает лишь пустоту и ничего больше.

Луна не любит, когда ее трогают. Не для того она бежала от человеческого мира подальше, повыше, повисая на небесах на своем длинном и крепком канате, крепящемся неизвестно куда.

— Как думаешь, можно достать с неба звезду? Там, наверху, их миллионы... Разве оно обеднеет, если поделится одной?

Он не смотрит на Аспира, но знает, что Аспир смотрит на него. Однако не поворачивается, водит глазами по небу. Это забавно – на первый взгляд оно совершенно темное, но чем больше вглядываешься, тем больше звезд появляется в поле зрения, словно кто-то спешно включает их, позабыв это сделать вовремя и сейчас опасаясь наказания.

Людям, ходящим по земле, не положено знать о творящемся на небесах. Пусть они продолжают жить в своей сладкой иллюзии.

— Дело не в жадности неба, а в том, что мы в таком мире живем.

Голос – негромкий и спокойный. Приятный слуху – Лерой все же устает вглядываться в звезды и опускает глаза на Аспира.

— В каком?

— Не рассчитанном на то, чтобы дарить друг другу звезды.

Не романтично. Лерой вздыхает, убирая за ухо одну из упавших прядей волос, и чувствует, как второй руки касаются прохладные кончики пальцев. Не отказывает – открывает ладонь и позволяет мягко сжать ее, только не соглашается класть на холодную поверхность крыши и сам двигается ближе к Аспиру, чтобы уложить сцепленные ладони на его колено. Или на свое. Как пожелает душа.

— Тогда я хочу жить в более романтичном мире. Знаешь, где большие букеты цветов продаются на каждом углу и их все покупают, чтобы подарить тем, кого любят. И обязательно украшают их звездами, которые своими руками достают с неба.

Это даже забавно – то, с какой искренностью Лерой рассуждает об этом. Словно и правда верит в то, что такой мир существует где-то, что они конечно же могут попасть туда и остаться жить навсегда, нужно только захотеть и отыскать проход.

Но если бы такие миры и были, разве их обитатели были бы счастливы тому, что к ним рвется столько людей со всей галактики? Портят их тихое, романтичное спокойствие и однообразие, которое по душе каждому коренному жителю, разворачивают свои пышные медовые месяцы, устраивают переполох и сбегают, даже не подумав прибраться за собой. Без сомнения, есть и люди, что отнесутся к личному покою этого мира с уважением, но разве можно утверждать, что таких большинство?

— Если бы такие подарки были частыми, то это была бы уже не романтика, — замечает Аспир, медленно водя большим пальцем по тыльной стороне ладони Лероя – просто на автомате, не думая над своими действиями особо. — Это было бы обыденностью и не сохранило бы в себе совершенно ничего особенного. Очередная обязанность.

Лерой задумывается. Он всегда такой забавный, когда думает – очаровательно хмурит брови, покусывает нижнюю губу, ерзает на поверхности крыши, словно кот, устраивающийся на лежанке поудобнее. По глазам видно – что-то складывает, ища подходящий вариант, перебирает идеи с такой серьезностью, будто они прямо сейчас собственными руками собираются сотворить этот самый мир и обречь людей на жизнь в нем. Какое верховное божество захочет, чтобы его детище было несовершенным?

— Ну тогда... — тянет не так уверенно, все еще задумчиво. — Тогда не на каждом углу. Но это было бы традицией. На первое свидание обязательно нести просто цветы. Перед признанием в любви – добавить несколько звезд в букет. Обязательно собранных самостоятельно. А дальше чем значимей событие, тем звезд больше.

— А цветов меньше?

— Нет, цветов столько же. Или тоже больше.

— Разориться можно...

Лерой смеется тихо, прикрывая кончиками пальцев губы, и головой качает плавно. Мягкие пряди распадаются по плечам, едва касаясь их – но это все равно красиво. Если бы не была занята рука, Аспир бы коснулся его волос, но отпускать сейчас не хочется, а тянуться свободной ладонью – неудобно.

Загвоздка.

Впрочем, у него будет еще сотня возможностей сделать это...

— Думаю, если бы были такие негласные правила, то и возможность соблюдать их предоставили бы всем.

— Или жадные торгаши наоборот, задирали бы цены, зная, что покупать цветы и путешествовать на небеса люди все равно будут, не имея возможности отказаться. И тогда получился бы порочный круг. Если бы не появился какой-нибудь герой, который его разорвет.

Аспир чувствует, как шею щекочут прядки и затесавшиеся среди них небольшие отростки-рожки – Лерой ложится головой ему на плечо и прижимается немного ближе. Вряд ли мерзнет – одет тепло, да и воздух сегодня не настолько холодный, – скорее просто хочет прижаться ближе, и ему позволяют это.

— А ты бы хотел быть этим героем?

Очередь Аспира думать – его мимика не столь богата даже в моменты, когда он не контролирует свое тело, уходя в мысли. Лишь взгляд становится отстраненным, словно направлен в пустоту, но при этом немного рассеянно передвигается по ней, следя за чем-то, одному ему известным. Лерой не видел его лица сейчас, но запросто мог представить – и представлял, прикрывая глаза и доводя картину до полноты.

— Думаю нет, — откликается в конце концов, едва ощутимо качая головой – Лерой чувствует это действие только потому что находится так близко.

— Почему?

Это похвально было бы наверное. Спасти весь город, нет, выходит, весь мир от тирании жадных продавцов, которые только и стремятся заработать побольше денег. К этому, конечно, стремятся все, только вот не все делают это честно. В учебниках истории о таком не напишут, но хотя бы одно поколение людей будет вспоминать.

Возможно.

— Один человек ничего не исправит. Разве что если это кто-то, кто имеет достаточное влияние на мнение окружающих. Тогда возможно. Для этого нужно собираться всем вместе и устраивать забастовку. Только вот вероятнее всего почти все такие «важные» люди и будут жадными до денег виновными. Тем более, подозреваю, из всего остального мира как минимум половина предпочтет оставить все так, как есть. Люди боятся перемен, это не новость. Половина согласится, но в процессе часть все равно отсеется. С каждой сложностью понемногу. В итоге останутся самые сильные, но вот хватит ли их сил на то, чтобы довести дело до конца – другой вопрос. Это было бы долго...

Задумчивый голос то становится тише, почти сливаясь с окружающей тишиной – или "шумом", создающим тишину? – то наоборот, поднимается, но не настолько громко, чтобы было слышно внизу, с улиц.

Это только для Лероя. Только ради его нежной души он позволяет себе пофантазировать немного, давя пытающийся открыть рот реализм.

— Тем более, я совсем не против подарить тебе букет цветов, украшенный звездами, — продолжает, улыбаясь – он умеет улыбаться так, что внешне этого почти не видно, однако тон голоса выдает с потрохами. Тон голоса и глаза – но в них еще нужно получить дозволение заглянуть. — Даже если дорогой.

Твоя улыбка дороже.

И сейчас Лерой улыбается – мягко, не столько смущенно, сколько мечтательно, и осторожно трется щекой о плечо Аспира.

— А говоришь, не романтик.

— Не совсем. Но с тобой учусь.

Учится – позволяя себе пожертвовать сном ради того, чтобы устроить свидание, недолгое, не самое оригинальное, но такое, от которого Лерой будет улыбаться. Учится – запоминать небольшие детали, интересы, предпочтения, проходить в магазине мимо вещей и совершенно машинально думать о том, что ему бы понравилось. Учится – проявлять больше внимания, позволять трогать и трогать самому, подставляться под ранее кажущуюся странной ласку. Учится – помогать, в любой ерунде, научить управлять щупальцами, порыться в книгах ради ответа на интересующий вопрос. Учится любить, в конце концов – не то что бы он был совсем неумел, однако любовь настолько индивидуальна, что с каждым человеком на жизненном пути она будет особенной, такой, какой нет ни у кого во всем мире, которую никогда не сможет повторить ни один гениальный сценарист и режиссер.

— Тогда если вдруг нам доведется попасть в такой мир, я буду ждать от тебя букет цветов, украшенный звездами.

— Если доведется – куплю самый лучший.

Если доведется – знают оба, что не доведется. Разве можно достать звезду, не разгневав небеса? Не в таком мире они живут, не в таком...

Зато живут в таком, который позволит ранним-ранним утром рядом с постелью, где все еще мирно сопит Лерой, на тумбочке тихо оставить вазу с аккуратно составленным букетом цветов, украшенным звездочками на длинных шпажках.