tale of hope.

Кто-то так и не разглядел в старых сказках ни трепетного отблеска истины, ни смутного отзвука реальности, затаившейся между строк. Зачем эти позолоченные миражом рыцари, эти сияющие призраки доблести, если за тяжелыми дубовыми дверями библиотеки тебя ждет лишь безжалостный лязг стали — доспехи, которые ты обязан уметь дробить голыми руками?

— Глупости, — шипела Вальбурга, ее голос, словно лезвие, вонзался в тишину, стоило Регулусу допустить хотя бы намек на существование волшебных мирах, запертых в переплетах. На миры, которые Сириус, как диковинный контрабандист, протаскивал сквозь ледяные барьеры их дома, будто краденый свет сквозь решетку темницы. 

Разве могло найтись место таким никчемным, таким предательским историям в чреве Гриммо-12, этом склепе застывших догм, где каждый камень вопил о чистоте крови, а воздух был густ от непрожитых жизней?

Тот самый, что разъедал сознание женщины, в чьих руках покоилось не просто будущее ее детей — а сама ткань их существования. Страхи. Сны. И она имела право — нет, обязанность — отсекать лишнее, как садовник подрезает гнилые ветви. А эти жалкие, истрепанные страницы они и были той самой гнилью, той трещиной, что вела в пропасть.

——————––————————

Под пледом – шепот ткани, предательское движение, будто сама ночь отказывается дать покой. Ноги онемели, стали чужими, но кто из них посмеет роптать? Это их крепость, их тайное убежище, сшитое из тепла и полумрака, где плечи укрыты одеялом, а в руках старшего – раскрытая книга, застывшая на середине повествования. Картинки мерцают в слабом свете, герои оживают в тихом голосе, таком родном, что сердце сжимается.

— И вот сердце сэра Гейвина дрогнуло, но воля его осталась неколебимой, — шепчет Сириус, и пальцы скользят по странице, перелистывая ее с почти неуловимой дрожью.

Но кроме шороха бумаги – шаги. Четкие, отмеренные, слишком быстрые для обычной ходьбы. Совсем юный мальчишка вжимает голову в плечи, веки смыкаются в мгновенной, животной мольбе — «не здесь, не сейчас».

Дверь распахивается. Голос матери — лезвие, рассекающее тишину.

Регулус приоткрывает глаза, взгляд скользит к брату. Книги нет. Она исчезла, будто и не было — вероятно, молниеносно отправлена за тумбочку при первых же тревожных шорохах. Теперь он сидит, широко раскрыв глаза, с наигранным непониманием на лице — «а что такого?».

Однако Арктурус знал. Был в курсе, что утренние слова — роковая ошибка, ядовитая капля, просочившаяся сквозь зубы. Мать узнала. Узнала о сказках — тех самых, что полагается предавать огню при первом же шепоте, оставляя лишь горстку пепла и запах паленого пергамента.

И кровный родственник уже не сидел рядом — его вырвали из комнаты, как страницу из книги, то ли за воротник, то ли за черные непокорные волосы, то ли за ухо, до боли зажатое между острых ногтей. Регулус не видел. Он зажмурился вновь, веки сомкнулись в мгновенном, трусливом рефлексе, будто если не видеть — то и не случилось. Но случилось.

Мозг лихорадочно соображал: «Если бросишься за ним — получишь вдвое. Если вступишься — разнесут в клочья обоих».

Резкий вдох — короткий, как выстрел. Детские ноздри дрогнули, втягивая воздух, пропитанный гневом и лавандовыми духами. И в следующее мгновение — хлопок, сухой и окончательный, словно захлопнувшаяся крышка гроба. Он распахнул глаза, но комната уже опустела, лишь пылинки кружили в косом свете, просачивающемся сквозь шторы, словно призраки былых присутствий. Женщина увела старшего сына — уволокла в свои темные глубины, где правили ее железные принципы и ледяное безумие. Сердце рванулось вперед, ноги напряглись, готовые броситься вдогонку, вырвать брата из ее цепких лап, не оставить его одного в этом аду... Но взгляд упал на прикроватную тумбочку — сдвинутую, неестественно вывернутую из привычного положения. Книга исчезла. Вальбурга нашла. Губы сжались в тонкую нить, пальцы впились в край матраса, словно пытаясь вцепиться в саму реальность, удержать ее от распада. Выхода не было. Высунуться — значило подписать себе приговор. И потому остался сидеть, стиснув зубы, пока где-то в доме раздавались приглушенные шаги и шипение, напоминающее змеиное.