Свободная

Свободная

Иванна Лишневец

«Снова тишина в комнате. Да сколько можно?! Просила ведь: поставь будильник, не маленький, сам можешь встать. 16 лет уже. Когда ж это кончится?!» — Елена Федоровна резко открыла дверь в комнату сына, на диване его не было. Боковым зрением она уже все видела, какое-то время еще стояла, вцепившись в ручку двери, не понимая, что делать. Нет, не в эту минуту, а совсем.

Елена Федоровна была не из простых: отец  — потомственный военный, генерал, мама — доктор наук, филолог. Отец, которого почти никогда не бывало дома, ночевал у себя в кабинете, мама жила с дочерью. К мужу она обращалась на «вы», дочь называла Еленой, не Леночкой и даже не Леной, а только Еленой. Их единственная дочь, поздний ребенок, сколько себя помнила, хотела уехать, убежать все равно куда, главное от них. Эти вечные требования: соответствовать, не позорить имя, держать спину, лишнего не болтать, общаться, но не навязываться, дружить с правильными детьми, дверь в комнату не закрывать, говорить о литературе и планах на будущее. Господи, да не надо мне ничего, в покое только оставьте. Как только окончила университет, в котором преподавала мама, не раздумывая, попросила распределения в провинцию, в обычную школу, в другую республику, подальше, как можно дальше. Родители не отговаривали, но и не понимали этого романтического порыва дочери. Правда, почти сразу после переезда купили ей однокомнатную квартиру, благо была очередная волна эмиграции — не слоняться же генеральской дочке по общежитиям, да и не бог весть какие деньги, не Москва ведь. В дальнейшем большого интереса к ее судьбе, на их взгляд неудавшейся, не проявляли, ограничиваясь телефонными разговорами на бытовые темы. Даже когда выходила замуж, не приехали. Отец плохо себя чувствовал, он как раз вышел на пенсию,  а мама: что одной в поезде сутки трястись? Избранник дочери, мягко говоря, не их круга, и продлится это недолго. В чем-то она была права, брак действительно был случайным. Елена с будущим мужем познакомилась на свадьбе у коллеги, романа как такового и не было. Так, провел домой, быстрый пьяный секс в коридоре, потом заходил в гости еще пару раз, Елена забеременела и они расписались. Когда родился сын, муж стал казаться лишним в малогабаритной «хрущевке», места мало, не там сел, не туда стал, вещи его кругом. Не то, чтобы она совсем была к нему безразлична, просто не понимала, зачем ей нужны эти хлопоты. Мало того, что ребенок на ней, так еще и с привычками мужа сживайся, обхаживай его. Вскоре он перестал ночевать дома. Елена, не задавая глупых вопросов, подала на развод. Через три года, с разницей в пару месяцев, не доставляя лишних хлопот дочери, умерли родители. Она даже не знала, что болели. И правильно, что не говорили. Рак — такая болезнь, не вылечишься, а близким тяжело. Елена продала свою конурку, забрала сына и вернулась в большую генеральскую квартиру на Котельнической. Устроилась в школу, как ни странно, но ей нравилась ее работа. Детей Елена Федоровна не любила, но это не мешало, не это главное. Писала статьи по методике преподавания, работала над диссертацией, успешно ее защитила и даже издала учебник в соавторстве со своим научным руководителем. Личной жизни у нее не было. Да и с кем? С женатым — противно, врет все; холостой — с мамой в придачу, так и облизывается на отдельную жилплощадь. А романтика, где она эта романтика? Разве что в книгах, так можно любовный роман почитать.

Сын рос, не доставлял много хлопот. Тихий, вечно извиняющийся подросток старался маме не мешать, ей ведь тяжело растить его одной. Подлец-отец их бросил, но это и хорошо, потому что и говорить там не о ком. Учился средне, но маму, завуча в его же школе,  не позорил, пропадал в музыкальных магазинах. Елена Фёдоровна никогда всерьез не относилась к его пластинкам. Музыка — это не профессия. Жили они совсем тихо, каждый в своей комнате, Елена Федоровна — в книгах, сын — в наушниках. По выходным она уезжала на дачу, он оставался в городе. В отпуск никогда вместе не ездили. Ее устраивала дачная жизнь, его отправляла в лагерь на три смены. Нечего болтаться без дела, пользы больше будет. Конечно она любила сына — она ведь мать, но то ли он напоминал о ее глупости с беременностью от первого встречного, то ли просто она уставала думать о ком-то еще, но  мысль, что скоро он оставит ее в покое, одновременно и смущала, и радовала. Остаться одной, делать то, что хочется, жить ради себя, не суетиться, не распыляться на все подряд. «Когда буду свободна», — часто говорила она, откладывая что-то на потом. Та свобода, за которой она бежала из родительского дома, была уже совсем близко. Ну, не будет же он с ней всю жизнь?! Так и жили. А теперь вот это.

«И главное, ведь обычный день был: встали утром, ушла на работу, вернулась вечером, ужин, потом каждый у себя. Ведь выходил же, душ принимал, слышала, тихо дверь за собой закрыл», — неслось в голове у Елены Федоровны, пока заходила в комнату, поворачивала направо, подходила к шведской стенке, отвязывала веревку, падала на пол под тяжестью тела сына. Сидела над ним, обхватив голову руками, не моргая, уставившись в пол, в такой знакомый с детства узор паркета. Теперь свободная, от всего.