«свобода»

Пока за окнами, занавешенными старыми рваными шторами, голосит ветренный февраль, внутри небольшой съёмной квартиры — до безжизненного тихо. Лишь стук крови в ушах и размазанное в горле дыхание выбивается из общей мозаики тишины, уродуя идеальную картинку. Минхо был бы рад избавиться от спутанного в лёгких воздуха, чтобы не нарушать собственную молитву тому, кто уничтожил всех существующих богов, с целью занять их место на его личном пьедестале.

Сотворение Хёнджина и близко не относится к человеческому. Он появился из ниоткуда, подобно неудержимому союзу воздушной и огненной стихии, и моментально заполонил каждую нишу в чужой душе, не позаботившись о том, чтобы оставить хотя бы один уголок её обладателю.

Жадность стала их общим пороком, ведь каждый хотел безраздельно владеть другим. Но если Минхо добровольно подставлял шею оковам, то Хван плавил любые цепи и становился неуловим.

— Я хочу, чтобы ты остался.

Широкая ладонь Ли пробирается по ткани идеально выглаженных брюк под колено и замирает, слегка дрожа, как и мурчащий тембр голоса, обычно твёрдый и уверенный. Есть только один человек, который делает его хроническое спокойствие шатким и ломким, словно скалы в момент накрывшего землетрясения.

— Если я останусь, однажды ты захочешь, чтобы я ушёл, — уголки чужих губ ползут вверх, но взгляд остаётся лишенным любых эмоций. — Мне отвратительна сама мысль об этом.

— Ты всегда будешь желанным мной, — спешит возразить, проскальзывая щекой по грубоватой тёмно-серой ткани.

Положение у чужих ног не делает Минхо жалким даже в глазах возвышающегося над ним Хёнджина, чьи изящные кисти покоятся на столешнице, к которой мужчина прижимается, чтобы сохранить равновесие. Глаза цвета жжёных кофейных зёрен в тусклом свете настольной лампы жадно впитывают чужое сияние. Ли напоминает верующего в полыхающей праведным огнём церкви, но всё, что Хван может ему предложить — это грехопадение, в котором нет ничего возвышенного.

Однако этого достаточно, чтобы скрипучая дверь комнаты три на четыре квадратных метра открывалась каждый раз, когда за ней повеет знакомым ароматом. Тем самым, со снежными бурями, сгибающими бутоны окровавленных искренностью роз, и сладковатым миндалём, втёртым в выступающие ключицы.

Минхо пробирается пересохшими губами по бедру выше, пока длинные пальцы сдавливают подбородок, вынуждая смотреть неотрывно в глаза. Собственные режет от иконического света, окружающего чужой силуэт. Ли плевать, что собран тот был у него же в моменты, когда всякая защита спадала.

— «Всегда» накладывает определённые обязательства. А я ненавижу быть необходимым лишь из-за клятв, данных в бреду.

— В бреду? — возмущение щекочет гортань Ли, он перехватывает чужое запястье и придаёт голосу твёрдость. — Я говорю лишь то, что чувствую на самом деле. Но если тебя так сильно заботит будущее, то можешь взять с меня обещание, что непременно скажу, если вдруг перестану желать тебя больше, чем что-либо ещё.

— И в обещания я тоже не верю, — Хёнджин с любопытством наблюдает, как его кисть увенчает браслет из нежных поцелуев. — Они пусты.

— Как и я.

— Как и ты.

Соглашается и плавно зарывается ладонью в тёмные пряди, накручивая на фаланги разлитую в чужих волосах ночь. Минхо вцепляется пальцами в его тазовую кость и откидывает голову назад, когда Хёнджин чуть наклоняется и ведёт ногтем по пульсирующему горлу. Если вскрыть в области ярёмной вены, можно убедиться, что они оба лжецы, и внутри Ли на самом деле бурлит жизнь. Схожая с той, что когда-то погибла внутри Хвана и осталась гнить во взгляде, ставшем её склепом.

— Так заполни меня, — Минхо хватается за ткань рубашки на груди, срывая несколько пуговиц, отчего она спадает с плеча и открывает вид на узор татуировки под ключицей и розовую ареолу соска с крошечной штангой пирсинга. — Без клятв и обещаний. «Сейчас» ведь честнее ненавистного «всегда».

Хёнджин впитывает терпкое обожание через кипящий на губах поцелуй. Язык слизывает неуместную преданность и распаляет промурашивающее желание, что скользит по диафрагме к брюшной полости, а затем до низа живота. Ему до хриплого эхо пусто внутри, но Минхо отдаёт так много себя, что позволяет насытиться.

Из всех уничтоженных молитв нетронутой остаётся та, в которой собственное имя смешивается с сиплыми стонами, вторящими ветру за окнами. Хёнджин позволяет чужим ладоням сжимать свои волосы, а крепким бёдрам — сдавливать талию до болезненных импульсов. Каждый последующий размеренный толчок внутрь сопровождается шелестящим выдохом над ухом. Фарфоровая кожа Ли обугливается его жаром, но это не является основанием остановиться. Наоборот, композиция тел становится настолько цельной, что разделить получится, лишь вырвав часть плоти друг из друга.

— Хёнджин... — голос Минхо оцарапывает перепонки и вгрызается в мозг, попутно оставляя на черепной коробке собственные инициалы. — Останься, останься, останься...

Его мольба навешивает тяжёлую цепь на горло, куда ударяют торопливые, хаотичные поцелуи-плети. Белоснежная кожа покрывается отметинами из букетов паучьих лилий, пока широкая ладонь в ответ надавливает на чуть вспотевную поясницу, чтобы погрузиться глубже в храм тела, который позже останется разграблен. Хёнджин заберёт всё самое ценное и невесомым прикосновением расколет металлические звенья на шее, выменяв чужую свободу на собственную.