странно

он гладит её по волосам, перебирает механическими конечностями, смотрит влюблённым щенком — и тонет глубже, глубже, глубже. тонет в мягких белых перьях, в едва вьющихся отливающих лиловым волосах, в больших и добрых бирюзовых глазах. будь у него хвост, он бы вилял им так сильно, что, возможно, сломал бы.

она не разрешает трогать волосы никому — кроме одного человека, ласково обнимающего совсем не ласковыми руками, целующего в макушку и заставляющего давить широкую счастливую улыбку.

они вдвоём редко бывают дома у бутхилла; дома у бутхилла тесно, пахнет старыми коврами и бегает маленькая сестра на первом этаже — принцессы как робин достойны не меньше чем настоящих замков, а не таких крошечных домиков, куда стащили половину вещей с ранчо. но она здесь — лежит, нежно мурлыкая какую-то мелодию себе под нос, и смотрит в экран небольшого ноутбука с дурацким сериалом, то и дело заинтересованно переводит взгляд на грубый стык холодного протеза и зарубцевавшейся кожи на плече бутхилла, проводит изящными худыми пальцами.

бутхиллу странно. касания на рубцах колючие, будто по затёкшей ноге, чуть щекотные, совершенно извращённые и непонятные. обычно они неприятные, особенно когда бутхилл касается шрамов сам, но к робин хотелось только льнуть ближе — сквозь колючие мурашки.

бутхиллу странно.

он не рыцарь ни секунды, простая деревенщина, почему-то оказавшаяся рядом с роскошной госпожой — госпожа его выбрала сама, взяла уверенно за руку и повела следом. госпоже по-хорошему кто-то вроде аргенти нужен, сильный, внимательный, чтобы цветы дарил и в ресторанах подвигал стул для удобства, за плечом стоял верным рыцарем...

и всё ещё робин гладит его шрамы, льнёт ближе и улыбается счастливо. её не пугают белые рубцы по всему телу, не пугают потрёпанные в драках за школой протезы, не пугают седые волосы и синяк под глазом, который снова приходится прятать за длинной чёлкой. и всё ещё робин, дочь священника, отличница и первая красавица школы, выбирает ободранного хромого кота.

— и как ты умудрилась выбрать меня? — посмеивается бутхилл, опуская взгляд на свою принцессу — та тут же поворачивается к нему, смотрит своими большими бирюзовыми глазами и улыбается, легонько щёлкая по носу глупого-глупого бутхилла. он только смотрит с капелькой возмущения и морем непонимания. — я серьёзно, птичка! принцессам нужен рыцарь, а лучше принц, а не хромая кобыла.

робин только смеётся.

— во-первых, никакая ты не хромая кобыла! твои протезы вообще-то тоже похожи на доспехи, — она возмущённо приподнимается, чтобы нависнуть сверху — в открытой угрозе с безумно милой улыбкой на лице; бутхилл теряется в ней. — во-вторых, а принцессу спрашивали, что она хочет? может быть принцесса хочет сбежать от этого света софитов и фальшивых поклонов?

бутхилл слушает внимательно и совершенно восхищённо. для него робин всегда была совершенным идеалом, правильной девочкой, не желающей и шага в бок ступить с устеленной розовыми лепестками ковровой дорожки — и продолжает раз из раза удивлять.

— ну и настрой, малышка, — он смеётся, треплет робин по голове — отчего ей приходится чуть опустить голову под тяжестью протеза. и ведь правда, задуматься — на его руках и ногах настоящие рыцарские латы, тяжёлые, сияющие под ярким светом, жаль только что без возможности снять их с себя. бутхилл тянет на себя свою шляпу с тумбы, лёгким — насколько это возможно с неповоротливыми руками — движением нахлобучивает шляпу на голову хихикающей птичке и чуть тянет вперёд за полу, чтобы в шутке закрыть ей глаза. — с такими желаниями тебя пора записать в ковбои!

робин смеётся, придерживая шляпу пальцами, и наклоняется ближе, загадочно щуря глаза из-под полы.

— я же не умею держаться верхом, — она смеётся, а затем довольно подмигивает, потянув полу шляпы ниже на лицо. — может, ты сможешь меня научить?

бутхилл недоумённо клонит голову вбок.

— птичка, у нас в округе лошадей нет... только если ехать далеко за город. были бы мы на моём ранчо... у нас был целый табун лошадей, с пяти лет все держались в седле как на своих... — робин почти сразу останавливает его, и бутхилл удивлённо, как щенок, которому запретили грызть тапок, поднимает взгляд. она только тихо хихикает.

— мы ведь можем просто потренироваться. ну так, на будущее, да? — она элегантно садится на бёдра бутхилла, одёргивая юбочку. и лишь робин оказывается сверху, как бутхилл вспыхивает алым первым маком на пастбище, прячет лицо за ладонью и отводит стыдливо взгляд, не имея смелости пошевелиться. — вдруг с классом поедем на ранчо. я бы не хотела ударить в грязь лицом!

— ты чего делаешь, мышка... — тихо спрашивает бутхилл, не поднимая глаз. у них ничего не заходило дальше касаний рук, лица и плеч — да и бутхилл за рамки приличия не заходил, каждый раз бил себя по рукам, если хотелось больше. понятия о приличии у него, конечно, примитивные и крайне расплывчатые, где главные догмы — не лезть под юбку и не лапать грудь, но бутхилл никогда не позволял себе вести себя как деревенщина. особенно рядом с робин.

особенно сейчас.

— ты чего? я ведь только пробую! — хихикает она, и в глазах только лукавство и игривая искорка. вот чертовка! на вид — нежный ангел, а на деле рогатый бесёнок. бутхилл неуверенно укладывает ладонь на бедро своей девушки, осторожно проводя по нему вверх. чувствительность рук у него такая же, как и у шрамов — искажённая и почти отсутствующая, но даже так он ощущает, какая у робин нежная кожа. — мне стоит слезть?

— нет, — коротко и быстро отвечает он, мотая головой. если она лишь пробует, страшно представить, что будет, когда она войдёт во вкус — у ангелочка совершенно дьявольские аппетиты. — одно твоё слово, малышка, и я буду хоть конём, хоть рыцарем, хоть домашним псом.

она краснеет и до головокружения мило хихикает.

бутхиллу странно. странно так же, как от касаний вдоль белых бугристых рубцов, так же, как от отпечатков объятий на холодных протезах, так же, как от того, что робин любит есть мороженое с картошкой фри.

бутхиллу странно. и от этого хочется только больше.