— спасибо, что доверился.

...они не ладят в реальной жизни, лишь делают вид для публики, для собственных друзей и направленных объективов камер. разговоры были изыском, формальностью, потому что молчание в особые минуты самое ценное. они только никчёмная подложка и прелюдия, которая стирается ластиком. многое говорят действия. ярые, слегка грубые, но отточенные, словно вырваны из учебников по правилам поведения. им комфортней было держать язык за зубами и раскрывать рот при острой необходимости. разговоры — излишни, громче только стоны и скулёж куда-то в сжатый кулак.

они разные, но сливаются воедино под горячими струями из затхлой лейки душа. вода испаряется на коже, оставляет за собой липкий слой, пока пена покрывает напряжённые мышцы и торчащие кости. они совпадают только в сдержанных стонах, которые скрывают за рядами жемчужных зубов и томительными вздохами. отпечатки красных ладоней остаются вековыми следами на стеклянной стенке душевой кабины, как и два тела, разгорячённые каким-то нелепым спором. уже тяжело вспомнить, почему же так сильно болит от напряжения челюсть, а руки вжимают мягкие бёдра, позволяя себе приподнимать их слегка, чтобы войти во всю длину члена.

касаться сынмина настоящая пытка, потому что страшно. чанбин может одной рукой обхватить шею и сдавить, пока трахея не захрустит под пальцами. может одной рукой соединить тонкие кисти сынмина и поднять над головой, чтобы увидеть бесстрашный лик. страшно, но чертовски раздражает безнаказанность сынмина за любые слова и действия. они общаются только для публики, но вот ссоры настоящие, живые, с криками и дурацкими доводами.

— ещё, — хриплый шёпот разбивается шелестом вместе с тяжёлыми каплями об поддон. чанбин топчется по собственным обещаниям, вжимаясь пахом в розовые ягодицы. он видит перед собой лишь рыжий мокрый затылок, узкие плечи с глубокими следами от укусов и застилающую похоть. всё тело просит, сынмин отзывается, не пытается оттолкнуть. становится на носочки и насаживается сам, двигаясь плавными волнами. словно сейчас он не был собой, отдаваясь горячему, как мерцающая звезда, чувству внутри. ему нравится, какую роль сейчас он занимает. пусть за пределами этой маленькой кафельной комнаты они никто, формально лишь коллеги. здесь и сейчас он другой. стремится к довольствию посредством чужого тела. потому что хитрости у него было намного больше, чем крови в собственном теле. потому что он уже обвёл чанбина вокруг пальца и спровоцировал. ещё. уже не слышно этой просьбы. "ещё" и бин делает толчки самостоятельно, пригвождая на одном месте. бьёт по ягодицам до хлёстких шлепков и замирает. "ещё" и руки сами находят шею, давят с двух сторон.

чанбин ненавидел себя в такие моменты. моменты собственной слабости. он отказывается признавать, что ему нравится, как под пальцами белеет кожа, как сынмин задыхается, кряхтит, как глаза наполняются слезами и он начинает хаотично лупить по бёдрам. они обговаривали в тишине каждую секунду асфиксии и все события, ощущения после, когда оба пришли к общему заключению, что это заводит намного лучше любого грязного разговора или нелепой позы. что это заводит намного лучше игрушек и смазок с побочным действием. они соглашались и доверяли, потому что вот истинная сторона их названых отношений. даже если чанбин не сдержится, сынмин ему доверяет. пусть они никто друг другу, но они отдают свои души в руки, чтобы разбить, разломать и насладиться.

опасный риск пронизывал каждую клетку, разгоняя по крови лаву. чанбин опускает руки на поясницу, нетерпеливо вжимаясь тазом до самого конца. дыхание учащённое, шумит басом в ушах. бин удивительно замечает синеющие пятна под узловатыми прядями на затылке, которые тянутся ниже по позвонкам, настигая следы от пальцев, от зубов на боках. здесь, возле родинок на шее он целовал, когда нежность пересиливала возбуждение. член внутри бьёт ровных три раза, заставляя захлебнуться и закашляться от неожиданности. чанбин давит похабную усмешку, чувствуя, что разумом управляет не он, а его тело.

чанбин не видит лица, но по памяти рисует покорный образ сынмина с пунцовыми щеками и стеклянными от страха глазами.

«катастрофа» — думает, но поступает совершенно иначе. он уже воплотил свои отвратительные мысли в жизнь, не пытаясь даже изменить обговорённого сценария. потому что так хотелось самому сынмину, который лез в пасть бешеной собаки. дразнит и впервые стонет громко, чтобы по всей ванной разлетелся звук наслаждения. он не думал, что тело будет так отзываться на дикую грубость. таять патокой между пальцев и тянуться вслед за движениями, словно они были чужды.

им двоим это нравилось. наверное поэтому чанбин выходит из сынмина и засовывает мозолистые пальцы в растянутый анус. он водит рукой по маленькому напряжённому члену, активно прижимаясь грудью к лопаткам сынмина, чтобы вдавить в скользкую кафельную стену. яркие вспышки перед глазами, словно праздничные салюты. больших усилий стоит прогнать уродливый парад в голове и за стоном продолжить двигать тазом в привычном ритме, упиваясь чужим скулежом.

чанбин всегда распушал свою физическую силу, превосходя во всех аспектах в эту минуту и давился нежностью после. сынмин ударяется лбом об стену и мучительно стонет. он цепенеет от сладких поцелуев на затылке, рассыпаясь миллиардом осколков, ведь тихое «прости» рядом с ухом, чувствуется иглами под кожей. тихое «прости», пока массивное кольцо из пальцев опускается к коротким паховым волоскам, позволяя откинуть голову на плечо и почувствовать кончик носа, что утыкается под челюстью. анус сжимается, предшествуя оргазму. всё тело – один оголённый нерв.

они возбуждены до предела. становится дискомфортно, до боли ведёт в паху. чанбин поворачивает к себе лицом, целуя в висок. так близко они соприкасались только наедине в тусклом свете ламп, пока из окна холодило сырым воздухом. чанбин сжимает побитые синевой бока, осторожно опуская руку на член сынмина. они сами рыли себе могилу, говоря, что никто друг другу. разве эти «никто» могу сорваться на что-то томительное и грязное, как сейчас. сынмину приходится собрать всё своё самообладание цепким кулаком, чтобы посмотреть яро в чёрные глаза.

— придави, — просит ким, смущённо отводя взгляд в сторону. не смог сказать прямо в глаза, потому что страшно и до боли возбуждающее, — придави, только посильней, — мин сам кладёт руку на свою красную шею и прогибается, когда чанбин скользит напряжённым членом по голой головке. он потирает, двигает рвано кистью, ощущая скручивающийся внутри узел предвкушения. в душе жарко, от возбуждения становится дурно. вода продолжает хлестать по голове, стекая струями между грудей. чанбин давит предплечьем на горло, вжимая рыжую голову в стену позади. он смотрит до самого конца, как меняется в лице сынмин, как задыхается и закатывает глаза от наслаждения, окрашивая семенем всю руку. оно сливается в одинарную белесую полоску на бедре и уходит вместе с водой в канализационный сток. словно ничего и не было, пока член опадает, а вздохи становятся скрупулёзными, жалостливыми.

— спасибо, — сынмин сыплет благодарностью, цепляясь за широкие плечи. ноги ватные, тяжесть тела не выдерживают. животная пелена рассеивается перед глазами, за новым железным дыханием приходит осознание: что они и правда сделали это в грязном душе спортивного зала, пока там, за дверями, всё ещё ходят зевающие посетители; что они это сделали, всё ещё называя себя никем друг для друга.

— спасибо, что доверился...