спасение?

травля — не понаслышке известное юноше, впервые столкнувшись с этим, Вильгельм и представить не мог, что чувство одиночества, ненужности и некчемности будет сопровождать его повсюду, не покидая ни на минуту. люди вокруг постоянно находили повод для насмешек и оскорблений, будь то внешний вид, поведение или даже молчание, почему они так поступали? сами вряд ли могли объяснить. возможно, причина была в том, что Вильгельм был слабым звеном, тем, кто не мог постоять за себя и дать отпор. именно поэтому его постоянно выбирали в качестве мишени, ведь он ничего не сделает, даже не пожалуется взрослым – ведь это позорно.

он уже давно начал мириться с такой жизнью, перестал бороться и принимать происходящее. словам, наполненным злобой и неодобрением, он часто отвечал улыбкой, а иногда даже просто игнорировал, будто ничего и не было, но так жить было трудно и с каждым днём всё труднее, ведь простыми словами они не ограничивались.

и вот, он сидит на скамейке один, вокруг никого — все уже разошлись. он вытер лёгкий кровоподтёк с губы, поправил и отряхнул помятую и слегка испачканную форму. вид был не из лучших.

– ты чего тут сидишь? тебе в медпункт, может? — раздался голос над Кюхельбекером. он поднял взгляд и увидел Модеста Корфа, того, кто обычно не вмешивался в конфликты вокруг Вильгельма. Корф особо не лез в дела, не поддерживал никого, но и стороной не проходил. – нет, серьёзно, обработаешь хоть, — настаивал Модест.

– не надо никакого медпункта, и так нормально, — попытался уверить Кюхельбекер, но Корф был непреклонен и под тираду о том, что Вильгельм и так терпит слишком много, он спокойно взял его под руку и повёл к медпункту.

– ну зачем это надо… — все ещё пытался протестовать Вильгельм, но Модест подтолкнул его за плечо к двери, чтобы тот вошёл, он постучал. за дверью послышалось строгое: «войдите».

– давай-давай, иди.

через какое-то время Вильгельм вышел из кабинета, встретив на выходе Модеста, который, что удивительно, ждал его. тот улыбнулся ему.

– идём, — сказал Корф, и они пошли обратно.

– слушай, — начал он, — я вот одного понять не могу: почему ты позволяешь им так с тобой обращаться? они же не видят границ, доходит до избиений, это не нормально. ты должен за себя постоять.

– а смысл? — с неким разочарованием, то ли в ситуации, то ли в самом себе ответил Вильгельм. — я не могу, да и не умею. их больше, и это только усугубляет ситуацию. да и какое тебе дело? ты ведь не миротворец, которому есть дело до каждого.

– просто я давно наблюдаю за тобой, — пожал плечами Модест. — и мне не нравится то, что я вижу.

– издеваешься, будто. я, что-ли, не знаю, что у меня происходит? раз не нравится, мог бы вмешаться, я знаю, ты каждый раз наблюдал.

– мне, знаешь ли, важно хранить репутацию, а тебе важно поднять, ну это ничего, успеем и я тебе помогу, жаль мне тебя.

и действительно помог, спустя каких-то пару недель Кюхельбекера больше никто не трогал. даже больше — с ним начали заводить диалоги, приглашать на различные прогулки и мероприятия. раньше он был настолько далек от всего этого, что подобное сейчас казалось несбыточной мечтой, каким-то сном. всё изменилось, наконец стало хорошо.

сейчас они вместе с Модестом сидели на лавочке. Корфа подозвали ребята, которые почти всегда были рядом с ним. они оживленно разговаривали, обсуждая что-то важное. вскоре Корф вернулся к юноше уже в другом настроении и сел рядом, словно готовый к новым разговорам, но атмосфера вокруг не изменилась — лёгкость и доверие сохранилось между ними, можно было заметить, что Кюхельбекер начал по-настоящему чувствовать себя частью компании, хоть и не всей, но и одного Корфа ему хватало.

раньше ему приходилось бороться с одиночеством и непониманием, теперь же всё это постепенно уходило в прошлое. присутствие Модеста в его жизни стало для него опорой, помогло открыть новые горизонты и поверить в себя.

но считали ли его настоящим другом остальные? да, перестали задирать, чему юноша был несказанно рад, однако порой казалось, что это всего лишь любезность — вежливость перед тем, кто может заступиться за него. но даже если это так, сейчас он не боялся выходить из своей комнаты, куда-то идти и оставаться собой, а разве не это и есть главное для счастья?

нет, давление Корфа на других ребят не заставило их изменить мнение о том, кто теперь ходил за ним, как хвостик, не отходя, будто боялся.

— и чего ты добился? — отозвался один из ребят, когда они выцепили Вильгельма одного, направляющегося к Корфу. — он тоже отвернётся от тебя, когда поймет, что ты ничего не стоишь. — он схватил Кюхельбекера за воротник рубашки и прижал к стене, подтверждая серьёзность своих слов. — ты здесь никто.

Кюхельбекер молчал, не отвечал, не желая усугублять ситуацию. ребята, зная, что он сдастся и не станет жаловаться, вскоре ушли. дождавшись, пока те исчезнут из вида, юноша огляделся по сторонам и продолжил путь к Корфу. он постучал в дверь, и ему без промедления открыли, приглашая войти, но он всё же мялся у входа.

— нам нельзя общаться, — наконец тихо произнёс Кюхельбекер и, охваченный чувством вины и обиды, поспешил уйти.

с того дня Вильгельм стал избегать Корфа, хотя тот пытался поговорить с ним везде, где только мог, но разговоры не складывались. юноша всячески уходил от диалогов, словно боялся признать правду.

всё вернулось на круги своя. несмотря на сильное желание восстановить общение, Кюхельбекер для себя понимал, что он тянул Корфа на дно, хотя тот возможно так не думал. он не хотел портить ему жизнь своим присутствием. поэтому он отступил, оставив мечту о дружбе и нормальной жизни позади.