сонный аналитик

Продолжаю публикацию отрывков из перевода статьи Мэтта Абеля "СОННЫЙ АНАЛИТИК ПЫТАЕТСЯ ПРОСНУТЬСЯ: ДИССОЦИАЦИЯ, РАЗЫГРЫВАНИЕ, РЕГРЕССИЯ И ИЗМЕНЕННЫЕ СОСТОЯНИЯ У ПАЦИЕНТОВ С ТРАВМОЙ" аналитика. Сегодня вторая часть описания случая с Норин, в котором Мэтта одолевала сильная сонливость. Начало смотрите в предыдущей публикации

"После долгой фазы, в которой моя выраженная амбивалентность только усиливалась, я пришел к тому, чтобы принять факты в поле такими, какие они есть, вместо того, чтобы продолжать надеяться, что каким-то образом я получу доступ к силе, мужеству или другим средствам, чтобы изменить динамику. Это принятие освободило меня от плохого самочувствия по поводу моей сонливости или борьбы с ней. Я позволил себе погрузиться в свое сонное состояние и пребывать в нем, решив исследовать его изнутри. Я решил, что если Норин хочет, чтобы я знал это состояние, я позволю себе хорошо его узнать. Назовите это капитуляцией (Гент, 1990).

«Я такой сонный», — писал я в своих заметках слабым, нетвердым почерком. Это была заметка для будущих размышлений, признак капитуляции.

Я полагаю, это также был протест, безмолвный призыв о помощи перед исчезновением, крик, обреченный остаться неудовлетворенным.

Я надеялся, что в "спуске в никуда" будет больше таких впечатлений, которые можно будет зарегистрировать и к которым можно будет вернуться; я начал чувствовать, что, возможно, я на верном пути.

Примерно два раза в год Норин привлекала мое внимание прямым вопросом о том, добилась ли она чего-нибудь в своей жизни или лечении. Эти редкие и бодрящие моменты откровенности, когда она совершенно внезапно выныривала из своего кокона (Бромберг, 2011), чтобы выразить сомнение и напрямую попросить о помощи, были даром божьим. Наконец-то я мог почувствовать ее страдания; наконец-то у меня появлялась возможность высказаться. И все же, к моему шоку и смущению, в эти моменты я обнаруживал, что мне нечего сказать. Я не мог так внезапно возобновить свои размышления; я все еще был в своем тумане. Я терял уверенность в себе, что приводило меня к тому, что я делился несколькими трюизмами, генетическими интерпретациями, обезболивающими вещами. Мое ощущение себя неуклюжим и некомпетентным не позволяло мне поинтересоваться последствиями того, что я разочаровал ее, что, конечно же, только усугубляло мое ощущение неудачи. Все, что я мог зарегистрировать, - это ужасное “чувство плохого аналитика”.

После двух лет этой фазы, наконец, возникли два случая, которые привели к явному признанию и обсуждению моих гипноидных эпизодов. В обоих случаях я был ошеломлен, обнаружив, что, несмотря на мои стыд и вину за моё, как мне казалось, ограниченное теоретическое понимание и шаткие клинические навыки (как я часто концептуализировал свое бедственное положение), мои провалы, казалось, на самом деле влияли на Норин совсем не так, как я боялся.

В первом эпизоде я оправился от сильного наркоза до конца сеанса, но ни один из нас не сказал об этом ни слова. Однако Норин, несомненно, заметила это, и я почувствовал слабость из-за того, что мне не хватило смелости признать и обсудить мое вопиюще очевидное исчезновение. Итак, я взял на себя обязательство рассказать об этом эпизоде на нашей следующей встрече и был ошеломлен, услышав, как Норин сказала, что не заметила, как я ускользнул. Я пришел к пониманию, что даже если она на каком-то уровне и зафиксировала мое измененное состояние, мой уход в себя не представлял собой ретравматизацию: в том, что собеседник так вел себя, для нее не было ничего необычного. Для Норин, как это ни печально, это был просто обычный способ существования в мире.

На мгновение я был так сбит с толку тем, что она не заметила моей сонливости, что потерял все хладнокровие, которое мне удалось вызвать, и оставил это дело. Атмосфера стыда и страха все еще висела слишком густо, чтобы я мог выстоять.

Во второй раз Норин как бы инициировала обсуждение, мягко произнеся мое имя, чтобы вывести меня из состояния глубокого транса, в которое я впал. Теперь мы обсудили ее реакцию и смогли вместе задуматься о значении моей сонливости.

Я поделился, что подозреваю, что настраиваюсь на что-то важное в ее опыте, и сказал ей, что это не первый раз, когда это происходит со мной; туманность возникала часто. Она поделилась своим знакомством с туманностью. По ее словам, иногда она работала полдня, не зная, как переходит от одной задачи к другой. Иногда она просто часами сидела перед своим компьютером, не в силах перейти ни к одному следующему шагу. Теперь мы куда-то шли.

Мы договорились, что в дальнейшем будем стараться обращать внимание на колебания качества жизненности у каждого из нас. Наконец-то я почувствовал себя свободным, чтобы рассматривать свою сонливость и реагировать на нее как на полезный инструмент. Это было похоже на первый значительный шаг к совместному исследованию.

После этого туман часто все еще присутствовал, но в менее насыщенной форме. Я мог видеть уязвимого ребенка, глубоко нуждающегося в признании, утешении, поддержке, и я мог выражать сочувствие и понимание без уязвимости, которую это вызывало в ней, заставляя ее отталкивать мой эмоциональный контакт. Мне стало более комфортно, когда я рискнул поделиться своей субъективностью и даже поделился точками зрения, которые явно не отражали ее собственную. Иногда казалось, что не нужно ничего говорить; присутствия вместе таким открытым, аутентичным образом было достаточно. Мы сближались, создавая проблески, которые постепенно начинали оживлять поле и друг друга."

Продолжение следует...