сонный аналитик

сонный аналитик 

Дорогие коллеги! 

Как я уже писала, в рамках подготовки к семинару о сонливости аналитика, я буду публиковать отрывки из моего перевода статьи Мэтта Абеля «Сонный аналитик пытается пробудиться: диссоциация, разыгрывание регрессия и измененные состояния у пациентов с травмой»

Абель пишет о том, что засыпание аналитика во время сессии довольно распространенное явление, но «смущение, стыд и забота о профессиональной репутации» приводят к тому, что это недостаточно исследуется и мы до сих пор мало понимаем этот феномен, его причины и что это может значить для терапии. 

Далее отрывки из текста автора

«Маклафлин (1975) признавал контрпереносную сонливость препятствием для аналитической работы, но он также признавал ее средством содействия динамическому пониманию как пациента, так и аналитика и их “смешения”. В этом отношении, как и в других, его склонность к радикальному мышлению предвосхитила аспекты психологической модели двух лиц, широко распространившейся вскоре после реляционного поворота.

В психологии двух лиц, основанной на диалоге бессознательного (Bass, 2015) и силах разыгрывания, сонливость аналитика может быть не просто контрпереносным правонарушением, но также неизбежным и, возможно, даже облегчающим аспектом клинической работы. 

Статья Маклафлина вызвала небольшой всплеск интереса к этой теме, но сонливость по большей части вскоре вернула себе прежний статус объекта любопытства по отношению к пациенту, а не к аналитику. Возможно, угасание интереса к сонливости аналитика было связано не столько с беспокойством аналитиков по поводу самораскрытия перед коллегами, сколько с возникновением вскоре после этого реляционной теории. Ранние реляционные теоретики (в частности, Митчелл [1988], Арон [1996] и Хоффман [1998]), некоторые интерперсоналисты (среди прочих, Эренберг [1974] и Левенсон [1983]) и некоторые сэлф-психологи (особенно Столороу и Этвуд [1987,1992] и Bacal [1985]) стали провозглашать более активные, менее сдержанные стили взаимодействия. Если регистрировались намеки на сонливость, аналитик теперь мог свободно структурировать более активный и энергичный диалогический процесс или вербально исследовать вялость поля. 

Вторая волна реляционных мыслителей, в первую очередь Бромберг (1998), но также Огден (1994, 2004, 2015), Д. Б. Стерн (1997, 2004), Столороу (2014), а совсем недавно С. Стерн (2017) и Гроссмарк (2018) призвали нас погрузиться в аффективные миры наших пациентов, особенно тех, кто несет на себе следы травмы раннего развития. Эти аналитики предполагают, что понимание таких пациентов “изнутри” (Bromberg, 1991) дает нам доступ к состояниям сознания, которые пациент не может передать другим способом, поскольку они еще не сформулированы, не символизированы или иным образом не переведены в слова.

Гроссмарк, в частности, рассматривает все тонкости, подводные камни и выгоды работы в аналитическом регистре, характеризующемся капитуляцией. Его смелая работа примечательна тем, как далеко он готов и способен зайти, отдавая себя тому, куда его ведет разыгрывание, веря, что понимание возникнет и трансформация последует. Капитуляция больше не уравновешивается постоянным внутренним контактом аналитика со своей собственной независимой мыслью, сохранением собственного разума.

Если позволить себе быть радикально восприимчивым к психическому путешествию, в котором преобладают примитивные, хаотичные или мертвые состояния самости пациента, это может подавить способность аналитика придавать смысл или поддерживать равновесие. Если полная капитуляция отключает мышление аналитика, то, скорее всего, возникнут разыгрывание, диссоциация, регрессия или состояния слияния, что еще раз увеличивает вероятность контртрансферентной сонливости.

Сонный аналитик может быть в состоянии впоследствии обработать свое выключение вместе с пациентом, и в этом случае его клевание носом может фактически послужить катализатором более глубокого контакта между ними и продвинуть терапию вперед. Прекрасный пример такого прямого исхода предлагает Шерман (2005), чей отчет начинается с его прямого признания: “Я заснул”, после чего все виды ранее недоступных вопросов стали доступны для совместного аналитического размышления.

Но также вероятно, что терапия, увязшая в тяжести, инертности и сонливости, может замедлиться до полной остановки, что приведет к ощущению нахождения в “мертвом тупике”. Особенно, если аналитик слишком сбит с толку или пристыжен, чтобы придать значение сонливости. И, конечно, нарциссическая травма, вызванная тем, что аналитик засыпает во время сеанса, может подтолкнуть пациента к прекращению терапии до того, как аналитик сможет исследовать клинические последствия. Я представляю себе аналитика, внезапно разбуженного раненым пациентом, убегающим из кабинета; аналитик вскакивает со стула, бежит к двери и тщетно кричит: “Подождите, вернитесь! В этом есть смысл!”

По моему опыту, поддержание баланса между погружением в изнуряющую идиому пациента и поддержанием моих способностей к аналитическим связям и продуктивным грезам порой требовало утонченности, дисциплины и навыков высокого порядка мастера-канатоходца. Будучи полностью восприимчивым к этим “переживаниям пациентами мертвенности, небытия, раздробленности или трудностей просто продолжать существовать” (Гроссмарк, 2018), я выходил за разумные пределы комфорта, моей веры в свою силу духа и моей уверенности в том, что я смогу довести эти тяжелые терапии до удовлетворительных результатов.

Обычно, если я во время сеанса внезапно чувствую сонливость, я воспринимаю это как контртрансферентный сигнал о том, что что-то клинически значимое происходит или не происходит. Часто это побуждает меня более целенаправленно исследовать аффект пациента, в частности, состояния боли или дистресса, которые пациент не артикулирует, или спрашивать, не упускает ли пациент что-то важное. Если такое исследование способствует вовлечению пациента в чувства или ведет к новому раскрытию, я обнаруживаю, что моя сонливость мгновенно проходит.

Бывало также, что сонливость подкрадывалась ко мне так постепенно и коварно, что к тому времени, когда я сознательно регистрировал ее, я обнаруживал, что не могу говорить о ней или выйти из нее — я зашел слишком далеко. Я видел себя, как бы во вне телесном переживании, уплывающем прочь. Иногда я чувствовал, что могу говорить, но почему-то не могу собрать волю в кулак; в других случаях говорить казалось невозможным или бесполезным. Это ужасное, сверхъестественное переживание, подобное коме наяву, когда человек слышит других, но не может двигаться или говорить. Это состояние характеризуется отсутствием мечтательности, сновидений или вообще каких-либо мыслей о чем бы то ни было. По словам одного пациента, который хорошо знал это состояние, человек чувствует себя “живым, но мертвым”.

продолжение следует