some лор о кравбе

Густой, спёртый воздух арены застревает в горле. Вкус железа на языке — горький и едкий. Каждый судорожный вдох даётся с трудом, а в ушах пульсирует тяжёлый, оглушающий гул. Перед глазами всё расплывается, превращая окружение в яркие, бессмысленные вспышки света.

С самого детства меня учили не жить, а соответствовать. В моей семье никто не спрашивал, чего хочу я сам. От меня требовали только результатов. Я родился сильнее, крупнее и сообразительнее большинства сверстников, но вместо того чтобы дать мне выбрать свой путь, отец увидел во мне лишь инструмент. Он превратил моё детство в бесконечный конвейер из секций, тренировок и соревнований. Я искренне ненавидел эту гонку, но не мог сказать «нет». Я просто хотел, чтобы отец хотя бы раз посмотрел на меня с гордостью.

И меня отправили туда, где платили больше всего — на подпольные бойцовские ринги.

Каждый раз, ступая на эти окровавленные доски, я теряю себя. Схватка превращается в кошмарный туман. Я не вижу лиц тех, с кем дерусь — перед глазами всегда стоит лишь что-то чёрное, размытое и пугающее. Всё сливается в калейдоскоп из ревущей толпы и запаха крови. Меня с детства запрограммировали только на одно: бей. И я бью. Внутри всё разрывается от отвращения к себе и к той боли, которую я причиняю инферналам, но страх подвести отца оказывается сильнее милосердия.

Зачем? Зачем я продолжал этим заниматься, если мог всё окончить раньше?

Я ведь мог развернуться, бросить перчатки, сбежать, выкрикнуть им всем «хватит». Но тогда мне казалось, что выбора нет. Я был слишком слеп и позволил чужой воле превратить себя в оружие.

Я никогда не забуду тот морозный день вне арены. Ко мне подбежала женщина. Из её глаз текли слёзы, а голос срывался на отчаянный крик. Она проклинала меня и винила в смерти своего сына, который не пережил нашего последнего боя. А я просто стоял на месте, онемевший от вины, и не мог вымолвить ни слова. Она была абсолютно права.

С тех пор этот крик не затихает у меня в голове.

Я снова сжимал кулаки, заставляя себя делать шаг вперёд. Но, всматриваясь в очередное «чёрное пятно» на месте лица противника, я с ужасом понимаю: с каждым боем я всё больше видел в нём своё собственное отражение.

Завершив одно из дел, я ощутил непривычный прилив вдохновения. Меня внезапно осенила идея — грандиозная, чистая, способная перевернуть весь наш привычный мир. В тот момент она казалась абсолютно безупречной. Я спешил домой, не чувствуя ног, с единственным желанием: как можно быстрее поделиться этим с ним. Мне до судорог хотелось услышать от своего супруга хоть пару слов поддержки, увидеть в его глазах искру, почувствовать, что мы снова на одной стороне. Я так надеялся, что это станет нашим новым началом.

Но стоит мне попытаться вспомнить сам момент разговора... и разум упирается в глухую, непроницаемую стену.

Детали выцвели. Я не помню, какие именно слова я произносил. Помню только его привычный, отстранённый, смертельно сухой голос, пренебрежительно бросивший, что моя идея — полный бред и глупость. А после этого в голове образовалась звенящая пустота. Лишь на мгновение, после чего её накрыла колоссальная, неконтролируемая волна ярости.

Как он смел? Как у него поднялась рука так легко, одним словом, растоптать и обесценить то, во что я вложил душу?

Впрочем, чему я удивлялся? Он всегда был таким. Сухой и чужой в переписках, язвительный, вечно недовольный. Наш союз, который в самом начале казался сказкой, давно утонул в бесконечных скандалах, упрёках и битой посуде. Он никогда меня не ценил. Я был для него лишь удобной деталью интерьера, которую можно в любой момент заткнуть. Я просто больше не мог этого терпеть. Внутри меня всё выло от ненависти.

И в какой-то момент его лицо перед моими глазами перестало быть человеческим. Очертания поплыли, черты растаяли, превратившись в то самое тьмой налитое, размытое и пугающее чёрное пятно

Злость переполнила каждую клетку моего тела, выжигая остатки разума. Я хотел кричать, хотел высказать ему в лицо всё, что накопилось за годы, преподать ему жестокий урок... но вместо слов сработало тело, обученное годами насилия. Прежде чем я успел осознать происходящее, я уже сцепил пальцы на его одежде. Мои руки действовали сами по себе. Я сжал его запястья, ломая сопротивление, вцепился в его шею, чувствуя, как под пальцами колотится его пульс, и сходил с ума от дикого желания вывернуть её. Мне хотелось физически вывалить на него всю ту невыносимую боль, которую я таскал в себе с самого детства. Я хотел заставить его прочувствовать каждую каплю этого ада на собственной шкуре.

А потом раздались сухие, оглушительные хлопки.

Вспышка боли обожгла спину — одна пуля, вторая, третья. Он палил в меня практически в упор. Ткань пропиталась горячей кровью, пули раздробили мышцы и повредили руку, но этот выстрел не остановил меня. Он лишь подлил бензина в тот пожар, что бушевал внутри. Физическая боль казалась ничем по сравнению с той яростью, что разрывала мне грудь.

Игнорируя хруст собственного тела, я дотянулся до своего гира — тяжёлого, литого лома.

Разогревая его металл до ослепительного, бешенного белого каления, я точно знал, что делаю. Если он не хотел слушать меня словами, он выучит этот жизненный урок через боль.

Я до сих пор слышу его дикие, оглушительные крики, вонзающиеся в уши. Помню жуткий запах и то, как его кожа на лице шипела, смарщивалась и плавилась прямо у меня на глазах. Помню, как под раскалённым докрасна железом безжалостно сгорал его глаз.

Я победил. Я дозарез хотел заставить его замолчать — и я это сделал. Но стоя над его покалеченным телом с дымящимся ломом в дрожащих руках, я чувствовал только, как рот заполняет горький, мёртвый вкус пепла.

Я ничего не чувствую.

Ниже пояса — лишь ледяная, глухая пустота. Я не чувствую своих ног. Их больше нет.

Их отняли. Моя собственная семья — те, ради чьей похвалы я ломал себя на ринге, чьи приказы выполнял безоговорочно, — сделала это. Когда инструмент стал слишком опасным и неуправляемым, когда я посмел проявить волю... они просто решили меня «обезвредить». Отрезать всё, что позволяло мне ходить, стоять, быть личностью. Забрать всё, чтобы я больше не сделал и шага без их разрешения.

Меня предали. Продали. Выбросили, как отработанный шлак, оставив гнить на холодном столе под тусклым светом.

Но на самом дне этого пепелища разгорается новое, ледяное чувство.

Они думают, что лишив меня ног, они лишили меня силы? Что я стал беспомощной жертвой? Они жестоко ошибаются. Эта пустота заполняется чистой жаждой расплаты.

Они заплатят. Каждая капля боли и каждый сантиметр утраченного тела обратятся против них. Я найду способ встать — на протезах, на чём угодно. И когда я вернусь, яркий и острый огонь заставит их заплатить сполна.