sol indiges
Эней подставил лицо солнцу, спрятав взгляд под полупрозрачными белоснежными ресницами.
Ему вдруг вспомнилось, как брат называл его Фебом, говоря, что солнечный свет ему очень к лицу; от этой мысли на губах расцвела улыбка. Он помнил, пусть и смазанно, будто память его была упавшим в воду свитком с поплывшими чернилами, как на уроке им рассказывали о Фебе, любимце богов, самом прекрасном из них. Странно было примерять на себя эту роль, но Дес никогда его не обманывал: если он говорил так, значит, так оно и было.
Улыбка померкла, когда Эней, собираясь поделиться воспоминанием, повернул голову и увидел пустой трон рядом с собой. Верно, брат был чем-то обижен, раз не искал его; помотав головой, Эней рывком поднялся и прошелся по зале, неприязненно сжав предплечья, чтобы отвлечься от холодящего ступни мрамора. Это напомнило об обуви и об одежде, и хотя одной простыни было достаточно, чтобы скрыть наготу, император без сандалий промерз до дрожи. Нахмурившись, он вернулся в свои покои.
Вещи из сундука были разложены на полу. Эней бродил между них, не решаясь остановить свой выбор хоть на одной из них; ему нужно было знать, какой цвет сегодня носил Дес. Ещё детьми они условились никогда не повторяться. Чтобы не скучать, Эней посадил Фелицу в крошечном платье на свое плечо, но совсем не замечал, как она игралась с его серьгой. Беспокойство, отзывавшееся головной болью, занимало весь его ум. Волнение терзало его изнутри, как голодный волк; он совсем позабыл, что с утра сам нанёс на испещренные мелкими язвами щеки пудру и румяна, и растер их по лицу неловким движением. А ему так хотелось похвастаться тем, как славно он постарался над своим лицом.
Солнце было в зените, но никто так и не появился, пусть из коридоров и доносилось эхо от голосов слуг. Эней растерянно поглядел на тонкие шнурки, так и оставшиеся не завязанными. Его пальцы давно не гнулись так гибко, как в юности; всё его тело будто не хотело ему принадлежать, самовольно решив причинять ему одну только боль. И все же ему пришлось попытаться справиться самому. То, что у Деса получалось ловко и быстро, у Энея заняло так много сил и внимания, что он не стал возиться со второй сандалией.
В конце концов он накинул легкую белую тогу, решив стянуть плащ из покоев брата. Дес не был бы против. Он был добр к нему. Они всегда делили всё между собой.
От него не укрылось, что слуги спешили прочь, едва завидев его. Его это обижало; он бросился на них, пусть и без меча, даже закричал, решив наказать какого-то из них, но от напряжения заболело и горло. Эней блуждал по дворцу, совершенно запутавшись в похожих роскошных коридорах; он плохо помнил расположение покоев и редко ходил в одиночку.
— Брат? Брат, ты где?
С искривленных губ сорвался хнычущий звук. Он в испуге озирался, прижимая к груди крошечную Фелицу; если Эней и спал, он мечтал поскорее проснуться.
— Мне больно, — позвал он, но никто так и не откликнулся. Это было неправильно — Дес мог сделать вид, что не услышал, но при первом упоминании боли тут же приходил, бросая любое дело, которым занимался. У него было припасено любимое вино Энея — сладкое и дурманящее, тут же позволявшее укутаться в дрему.
Зал за залом, домашний алтарь, базилика, двор, сад — Эней был везде. Боль, пронизывающая его с головы до ног, словно заменяла ему кости; он чувствовал, как под широким поясом проступала испарина, чувствовал, как сводило руки, но упрямо шагал вперёд, заново исследуя их с братом дом.
Он вернулся к покоям брата, в которых проснулся утром, стараясь спрятаться от кошмаров в собственных. Дверь была затворена. Дес никогда не запирался. Не от него. Сам Эней утром захлопнул её. Дес бы открыл.
В нерешительности застыв за дверьми в спальню брата, он постучал и, не дождавшись ответа, осмелился отворить. Постель была смята и пуста. На мраморном полу ещё виднелись алые разводы — от вина, наверное. Растерянно оглядевшись, Эней прошелся до балкона и выглянул, но мягкая клиния, на которой обычно возлежал брат, была пуста.
Его криков никто не слышал, и даже глухая Фелица, подвигав ушами, только равнодушно свернулась клубочком на подушке. Стиснув зубы, хромавший Эней дошел до треногого столика и плеснул в кубок вина. Он опрокинул горьковатое лекарство в рот и поморщился. Не тот сорт.
Его потянуло к кровати, и он забрался на простыни и задернул балдахин, нырнув в темноту. Застыв, он задержал дыхание, напряженно прислушиваясь к тишине, но ответом ему был только почти слышный хруст костей. Со временем вино подействовало, и он смог выдохнуть. Он нашарил рядом плащ брата, который собирался надеть утром, и укутался в него.
Эней крепко зажмурился, загадав, что его разбудит смех брата.
Сон не шел.