сладкая гниль

Илья любил Даню так, что сводило скулы. Эта любовь была липкой, как патока, и такой же приторно-сладкой, от которой в конце концов начинает тошнить. Он любил его светлые, вечно взлохмаченные волосы, вечно испачканные машинным маслом руки, и этот насмешливый прищур, когда Даня говорил: «Ну что, мелкий, опять прибежал?»

Они были друзьями. Лучшими. Даня работал в шиномонтажке на окраине города, в пропахшем резиной и соляркой гараже. Илья, студент-филолог с вечно мечтательным взглядом, прибегал туда после пар, словно на работу. Он подавал инструменты, болтал без остановки о книжках, о глупых преподавателях, о том, что в мире слишком мало справедливости. А Даня слушал, ухмылялся в улыбаясь, и между делом ронял фразы, от которых сердце Ильи пропускало удар.

«Илья, у тебя ресницы дрожат, когда ты врешь», — говорил Даня, наклоняясь слишком близко, чтобы проверить давление в шине.

«Илья, ты бы помолчал минуту, а то я сейчас гайку не туда закручу», — усмехался он, хотя прекрасно знал, куда крутить.

Даня подкалывал его. Постоянно. И Илья ненавидел себя за то, как краснеет, как сбивается дыхание от этих шуток. Он пытался скрыть свою влюбленность, прятал глаза и запинался, а Даня смотрел на это с хитрой, понимающей улыбкой. Он сам был влюблен в Илью, в его наивность, в его способность видеть прекрасное в грязи. Но ему нравилась эта игра. Ему нравилось смотреть, как Илья мучается, пытаясь быть просто другом. Это было его маленькое, жестокое удовольствие.

— Дань, смотри! — Илья влетел в гараж, размахивая телефоном, как знаменем. — Кот! Я нашел кота! Бесплатно, в хорошие руки. Смотри, какой пушистый!

Даня оторвался от двигателя, вытирая руки ветошью. На экране смартфона красовался рыжий комок шерсти с наглыми зелеными глазами.

— Илья, ты серьезно? Нам его еще кормить, выгуливать...

— Котов не выгуливают! — возмутился Илья. — И я буду кормить! Я всегда хотел кота. Поехали! Это за городом, всего час езды. Ну пожалуйста, Дань!

Даня вздохнул, но в глазах его заплясали привычные чертики. Ему нравилось видеть Илью таким счастливым. К тому же, поездка за город в компании вечно тараторящего Ильи — отличный способ скоротать выходной.

— Ладно, уговорил. Только если этот кот окажется маньяком, выгонять будешь ты.

Машина Дани старенькая, но верная, бодро вырулила за городскую черту. Дорога становилась все уже, асфальт сменился укатанной гравийкой. Илья, сияя, рассказывал, как назовет кота: «Мурзик» или, может, «Шерлок». Даня вел машину, слушая вполуха и посмеиваясь.

Они проехали мимо заброшенной фермы, мимо редких дачных домиков. Вокруг простиралась бескрайняя степь с редкими вкраплениями низкорослых кустарников и серого, мертвого леса вдалеке. Тишина за окном стояла звенящая, неестественная.

А потом раздался звук — глухой, отвратительный удар, словно машина наехала на что-то мягкое и влажное. Руль вырвало из рук Дани. Машину повело в сторону, и через мгновение они уже летели с дороги, сминая кустарник, навстречу старому корявому дубу, стоящему в одиночестве посреди поля.

Удар был страшный. Звон стекла, скрежет металла, и — тишина.

Илья очнулся от липкого холода. Что-то мокрое заливало глаза. Он попытался поднять руку, но тело не слушалось. В боку пульсировала острая боль, и он понял, что там, в ране, застрял осколок стекла. Кровь, теплая и липкая, растекалась по сиденью, смешиваясь с разлитым бензином и пылью. Рядом никого не было. Стекло со стороны водителя было выбито.

— Даня... — прохрипел он одними губами.

Его вытащили резко, дернув за плечи. Илья закричал от боли, когда осколок в боку пошевелился, но крик застрял в горле, превратившись в скулеж. Он увидел лицо Дани, перепачканное кровью. Даня был бледен, но цел. В его глазах плескался незнакомый, животный ужас.

— Тише, тише, — шептал Даня, взваливая Илью на плечо. — Мы в порядке. Мы почти на месте, я видел там дорогу.

«Почти на месте» оказалось проклятым местом. Даня брел через лес, с трудом переставляя ноги, с раненым другом на спине. Лес был странным. Мертвым. Деревья стояли черные, обугленные, без единого листочка, хотя стоял конец лета. Тишина давила на уши. Илья терял сознание, но сквозь пелену он слышал, как Даня бормочет что-то утешительное. А потом лес кончился.

Они вышли на поляну, и то, что они увидели, заставило Даню остановиться.

Это было кладбище. Старое, заброшенное кладбище, но оно было разрыто. Могилы зияли черными провалами, а вокруг — в серой, влажной земле — лежали они. Трупы.

Сначала Илья подумал, что это галлюцинация от потери крови. Но Даня замер, и его хватка стала мертвой. Он смотрел на ближайшее тело.

Это был ребенок. Лет десяти. Он лежал на спине, его глаза были широко открыты и засыпаны землей. Грудь была вскрыта. Не просто разрезана — вспорота, словно какой-то зверь хотел добраться до сердца. Тонкие, слабые ребра были сломаны и торчали наружу, как спицы сломанного зонтика, испачканные темной, уже засохшей кровью. Внутри было пусто, чернота, лишь бледные лоскуты того, что когда-то было легкими, свисали набок, присыпанные листьями. Голова ребенка была повернута под неестественным углом, почти на сто восемьдесят градусов, и в его застывшем взгляде читалась такая первобытная мука, что у Ильи перехватило дыхание.

— Господи... — выдохнул Даня, пятится назад, но его нога наступила на что-то.

Он посмотрел вниз. Это была рука. Взрослая мужская рука, оторванная по локоть, с вывернутыми наружу сухожилиями, которые блестели в тусклом свете, как белые черви. Чуть дальше, у корня старого, полусгнившего креста, лежала женщина. Или то, что от нее осталось. Ее ноги были ампутированы, но не чисто — разорваны, с рваными краями, из которых торчали клочья мышц и жира. Живот был распорот от грудины до паха, и кишечник, длинный, скользкий и серый, был вытянут наружу и аккуратно разложен вокруг тела, будто кто-то хотел создать из него круг. Ее рот был широко раскрыт в беззвучном крике, а волосы, седые и спутанные, были приклеены к земле запекшейся кровью.

Даня споткнулся о еще одно тело, почти разложившееся. Лицо мужчины было стерто, словно его терли об асфальт — кожа слезла лоскутами, обнажая череп, а глаза выковыряны. Из пустых глазниц торчали корешки растений.

Илья сполз с плеча Дани, упал на колени, его тошнило, но он не мог отвести взгляд. Везде была смерть. Зверская, немыслимая смерть. Изуродованные дети, расчлененные взрослые. Кто-то был распят на деревьях, их конечности прибиты ржавыми гвоздями. Кто-то был обезглавлен, а головы, с застывшими ужасами на лицах, были насажены на колышки, огораживающие это кладбище. В воздухе витал густой, сладковатый запах гниения, от которого кружилась голова. Это было не просто место смерти. Это было произведение искусства, созданное безумцем.

Даня стоял, вжавшись спиной в дерево, и смотрел на Илью с каким-то обреченным безумием. Он уже понял, что они не выберутся. Что они следующие.

— Кто... кто это сделал? — прошептал Илья, сжимая руку Дани.

Но Даня не ответил. Он смотрел куда-то за спину Ильи. Его глаза расширились, наливаясь кровью. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь булькающий хрип.

Илья обернулся. В двух метрах от них, в черном плаще, стоял человек. Его лица не было видно, только белая, как мел, маска, на которой был нарисован самый обычный, человеческий рот, искривленный в зловещей, приторной улыбке. В руке он держал длинный, изогнутый нож, весь в каких-то подтеках.

— Привет, мальчики, — раздался голос. Искаженный, неестественный, словно говорящий жевал стекло. — Я так рад, что вы пришли. Мне так не хватало новых друзей.

Человек в маске двинулся на них.

Я смотрел, как он задыхается.

Сцена была грязной. Кровь хлюпала под моими ботинками, когда я переступал через обезображенное тело женщины, чтобы подойти к нему ближе. Он лежал на боку, пытаясь зажать рукой дыру в своем горле. Его пальцы, такие знакомые, такие родные, были скользкими от алого. Он хрипел, издавая ужасные, влажные звуки, пытаясь втянуть воздух, но вместо этого захлебывался собственной кровью. Его глаза, голубые, которые я так любил, сейчас были безумными, полными животного страха.

Это был Даня.

А рядом, в неестественной позе, раскинув руки, лежал Илья. Красивый, вечно тараторящий Илья. Его голова была повернута в мою сторону, но его глаза были стеклянными, смотрящими в никуда. Я позаботился о нем первым. Он не мучился. Я ударил его так, что он умер мгновенно. Даня все видел. Видел, как жизнь уходит из его лучшего друга.

— Ну что, Данечка, — прошептал я, наклоняясь к самому его уху, чтобы он слышал мой голос сквозь шум агонии. — Больно? Страшно?

Я не чувствовал жалости. Ни капли. Я смотрел, как он бьется в конвульсиях, как его бледные руки хватаются за землю, пытаясь отползти. Моя нога была на его спине, прижимая его к этой проклятой, могильной земле. Кровь создавала под ним черную лужу, смешиваясь с грязью и опавшими листьями.

Он ведь увел его. Увел моего любимого. Он играл с Ильей, подкалывал его, наслаждался его мучениями. Он видел, как Илья краснеет, как запинается, как его сердце разрывается от любви к нему. И Даня просто смеялся над этим. Он не заслуживал даже такой смерти.

— Ты думал, это смешно? — спросил я, беря его за волосы и запрокидывая его голову. — Думал, что можно просто так играть с чужими чувствами?

Илья любил меня. По-настоящему. Каждое его слово, каждый взгляд был только моим. Но Даня… он был как червь, который забрался в наш огород. Он отвлекал Илью, он водил его за нос, он строил из себя невесть что.

Я ведь знал, что Илья хочет кота. Я сам написал то объявление. Я специально выбрал это место, этот лес. Я знал, что Даня согласится поехать. Он всегда соглашался, потому что не мог отказать Илье. Только он и не знал, что это будет последняя поездка в его жалкой жизни.

Подготовка заняла время. Я приехал сюда за несколько дней до них. Вскрыл эти могилы не для того, чтобы осквернить мертвых. Я хотел создать атмосферу. Хотел, чтобы их последние минуты были наполнены ужасом, который заслуживает такая мразь, как Даня.

Колесо машины… это было гениально. Просто гвоздь, аккуратно вбитый в доску, и дорога, ведущая прямо к дереву. Расчет был идеальным. Илья был без сознания, как я и планировал. Я хотел, чтобы он ничего не видел. Чтобы его последней мыслью было: «Даня спасет меня». Но Даня не спас никого. Он даже не смог спасти себя.

Когда Даня, раненый, но целый, вытащил Илью и побрел через лес, я шел за ними следом. Как тень. Я хотел видеть их лица, когда они увидят мою работу. Я хотел видеть страх Дани. И я видел его. Сладкий, липкий страх. Он был даже вкуснее, чем я себе представлял.

Даня захрипел громче. Его лицо посинело. Кровь пузырилась у него на губах. Он пытался что-то сказать, наверное, молил о пощаде, но я не слушал. Мне было плевать на его слова. Месть долго не заставила себя ждать, но я ждал. Я ждал этого момента.

— Спи спокойно, друг, — прошептал я, наклоняясь к его уху. — Ты и не догадывался, кто я. Ты искал врага в лесу, в этих мертвецах. А враг был рядом. Всегда.

В его затухающем взгляде мелькнуло узнавание. На долю секунды. Он понял. Он вспомнил мой голос, понял, кто скрывается под этой маской. Но было поздно.

Я выпрямился, стряхивая кровь с перчаток. Тишина на кладбище была полной. Только ветер шуршал в мертвых ветвях, да где-то далеко каркал ворон.

Илья был моим. Он всегда был моим. Я любил его, а он любил меня. Но этот дурак Даня встал между нами. Теперь его нет.

Я снял маску. На меня смотрели пустые глаза Ильи. Но я знал, что он счастлив. Я позаботился об этом. Я уберег его от страданий. Илья бы не вынес, если бы узнал, что я убил его лучшего друга. Вот почему я решил, что он должен умереть первым. Так, чтобы ничего не видеть.

Я рад, что они оба умерли от моих рук. А не от чужих. Это правильно. Так должно было случиться. Ведь у каждого преступления должен быть свой автор.

Я пошел прочь от кладбища, оставляя за спиной двух влюбленных и десятки разорванных тел. Я знал, что на обратном пути надо будет поджечь эту машину и придумать алиби. Но это завтра. А сегодня… сегодня я наконец-то был свободен.