скрепя сердце

Старинные часы, еще идут

Старинные часы, свидетили и судьи

Когда ты в дом входил, они слагали гимн,

Звоня тебе во все колокола

Крутится барабан револьвера. Действие это, совершенно незамысловатое и поистине глупое, становится пагубной манерой у любого, кто привык хранить оружие под подушкой и ожидать в любой момент появление недругов за дверью.

Даниил бы никогда не сказал, что страдал от нервов. Так, бессонница бывала, иногда аппетит исчезал, но в целом все оставалось на приемлемом уровне. В особенности при мысли, что в столице ему желали зла. Все те, кто пальцем тыкал в надуманные ошибки в формулировках, кто рецензии писал разгромные и на деле совершенно безграмотные, а еще болтал о том, что труды Даниила Данковского были не лучше бульварного чтива, написанного на коленке, и никак не годились для развития отечественной науки. 

Он помнил все это. Закрытое, как гнойный прыщ, презрение среди песен, игравших на пластинках. 

Когда он вслушивался в тонкую, рыхлую мелодию, ему всегда казалось, что бегло шуршавшая по пластинке игла вот-вот соскользнет и вонзится в его собственное горло под предлогом очередного замечания.

Даниилу там, в кабинете тесном, обставленном стеллажами с книгами, пробирками и прочими вещами, нещадно покрывшимися пылью, было тошно.

Он думал, что здесь, в городе с Чудесами, станет легче, но самый главный враг, тот, которого опасаться следовало с первого же дня его появления, оказался здесь. И подобрался так близко, что осознание совершенного им деяния точными выстрелами пришлось по сердцу Данковского.

Метафорически, разумеется.

Крутится барабан револьвера. Даниил глядит в чужие, суровые глаза. Пока человек напротив решается набраться слов и составить их в единую речь, его перебивает грохот пушек. Данковский хмурится, пряча за суровостью и усталостью до одури сводящую тело ненависть.

Дом будет молчать, если на утро не досчитаются одного или, быть может, пары врачей. Дом спрячет — это сказала Мария еще вчера, когда была здесь и разглядывала с интересом ободранные стены.

Даниилу хочется верить ей.

Вернее, Даниилу хочется верить хоть кому-то в этой жизни. С надеждой последней, поистине глупой, как играющая пластинка из воспоминаний. 

Хотя. 

Едва ли он сам сейчас будет умнее.

ᅠᅠ— Ты хоть понимаешь, что натворил? — Слова с губ слетают так, словно Данковский кровью собственной харкается. — Ты. Понимаешь? — Голос сходит на шепот. Вкрадчивый, тяжелый, как та самая зараза, которую они отчаянно желали истребить.

ᅠᅠ. . .Ну. Истребили уже.

ᅠᅠ. . .Вместе с его чертовой Танатикой. . .

Вместе с жизнью этой проклятой, в которой мрамором застывают гримасы всех тех, кто калякал рецензии.

Взгляд скользит по крепким рукам. Поднимается к глазам, оттуда — на дверь позади. Мнимый выход из этого дома, из ситуации, или, быть может, из жизни самой?

У Даниила в голове звучат “столичные наставления”, растекаясь ядом внутри черепной коробки. Напротив него же Артемий Бурах — виновник сего торжества, человеческого сумасшествия и истинного бедствия для одной замысловатой личности.

Он позволяет слухам стать оправданными. Заносит молот судейский над головой Данковского и приговаривает его к позорному клейму никчемного ученого.

Даниил видит эту картину отчетливо и чувствует в носу яркий запах свинца. Сам же Артемий стоит со скрещенными на груди руками и, кажется, просто слушает витающие в воздухе мысли под любопытным наблюдением заглядывающего в окно солнца.

Кожаные перчатки поскрипывают, стоит сжать рукоять револьвера сильнее. Даниил вздыхает: может, стоило убить Бураха еще тогда, когда он шнырял по городу и искал инквизиторских гонцов? 

Мысль, ранее казавшаяся чем-то из ряда вон выходящим (да, несмотря на то, что для Даниила подобных вещей крайне мало в этом мире), сейчас становится вариантом. Далеко не самым плохим.

Критики галдят в голове. Даниил сжимает от злости зубы.

Стучит барабан револьвера. Дуло его направляется на Бураха.

Даниилу хочется орать во весь голос.

Истошно, до гулкого, тяжелого кашля.

Даниилу бы легкие собственные выхаркать на этот обшарпанный пол, лишь бы повернуть время вспять.

Пластинка все скрипит о своем, все шепчет женским голоском о любви и понимании. Словно из последних сил пытается уговорить Данковского не делать ничего.

ᅠᅠ— Стреляй, — Бурах лишь масла в огонь подливает. Руки расправляет, передразнивая распятие. — Давай же, — взглядом суровым, угрюмым от бессонных ночей глядит.

У Даниила дрожит рука: приходится за револьвер схватиться второй. И барабан перед жестом этим звучит в последний раз.

ᅠᅠВыстрел.

Пуля пролетает между ними.

ᅠᅠРвет ткань.

ᅠᅠᅠᅠБьется.

ᅠᅠ— Тварь. Какая же ты тварь, — Данковского срывает. Револьвер выпадает из рук.

Истошный крик звучит слишком громко даже для дома, привыкшего прятать чужие секреты, а Бурах не ведет и бровью. Только разворачивается ненадолго, чтобы посмотреть на дыру в настенном полотне.