sketch

　– Прекрати плакать, лишних людей привлечешь. – маленькое бледное лицо слабо нахмурено, две лохматые пряди неряшливо обрамляют вытянутый овал, подчеркнув приятную внешность; редкие брови, бескровные губы и впалые скулы предают мальчишечьему образу болезненный вид.

　Ребёнок перед ним кажется хрупким и беззащитным – крохотное тельце трясётся от накатывающей истерии, тонкие руки крепче обхватывают худые ноги, прижимая их к груди в попытке защититься, скрыться от внешнего мира и суровой реальности. Детский плач заглушается острыми коленками, и старший замечает, как дрожат то ли от холода, то ли от страха узкие плечи.

　Одежда на нем изношенная и мятая, покрытая пылью и грязью, местами рваная и дырявая.

　Акутагава, знавший каждого обитающего в этом гниющем месте человека в лицо, отмечает, что раньше мальчишку с странным цветом волос он в трущобах не встречал. Значит, появился здесь совсем недавно.

　– Я не плачу.

　– Правда что-ли?

　– Я не плачу! – тонкий голос надрывается, детское фарфоровое личико искажается в злобной гримасе, а слезы смазывают на бледных щеках грязь.

　Акутагава хмыкает – ребенок напротив выглядит нелепо, а ещё забавно; надувает щёки и сдерживает навязчивые всхлипы, утирая влажные глаза тканью поношенной рубашки. Молчит, будто ждёт чего-то, заинтересованно рассматривая чужое лицо. Глаза немного поблескивают в темноте, дрожь в плечах отступает, и он дергается, чувствуя, как ветер пробирается под тонкую одежду, холодными пальцами касаясь молочной кожи и пуская по телу едва уловимые разряды тока.

　На улице холодно, сыро и грязно; мерзко пахнет мусором, отходами и дохлятиной – похоже, где-то недалеко подстрелили очередную бездомную псину – Ацуши мерзкую вонь старается игнорировать, прикрывая носик рукавом. Стойко выдерживает пронзительно-стеклянный взгляд серых глаз. Больше не плачет и не жмется беззащитным комком шерсти у кирпичной стены, но позы своей не меняет – колени все также подобраны к груди, но хватка крохотных рук уже не такая крепкая и отчаянная. Ждет момента, когда незнакомый мальчик с хмурой миной развернётся и зашагает вперёд, не оборачиваясь.

　Незнакомый мальчик не уходит. Медленно хлопает своими большими, почти черными, глазами, но с места не сдвигается. А потом молчаливо протягивает ему руку. Смотрит на него из-под опущенных редких ресниц, все также пронзительно.

　Ацуши мешкается, озадаченно поглядывая на протянутую руку. С одной стороны – шанс выйти на контакт с какими-никакими, но людьми; местность эту Накаджима знал плохо, появился здесь всего два дня назад (или три...? Счёт времени был потерян), идея примкнуть к здешним беспризорникам казалась сейчас самой оптимальной.

　С другой стороны – некая настороженность и почти неощутимый страх неизвестности все ещё присутствовали. Условия в приюте выработали у мальчишки сомнения по поводу и без. В прочем-то, противоречивые чувства почти успешно подавляет урчащий желудок.

　И Ацуши приходит к тому, что принимает чужую помощь. Цепляется за рукав мальчишки чуть постарше, едва поспевая за ним и перебирая короткими ножками. Они минуют заброшенные дома, пустующие улицы, огибают темные переулки и игнорируют сомнительных прохожих на пути.

　В груди зарождается странное чувство предвкушения.

　Имена друг друга они узнают потом – когда Акутагава приводит продрогшего мальчика в затхлый домишко, именуемый убежищем, представив его остальным детям.

　Те, в свою очередь, стараются его кое-как откормить и согреть. Что-то бубнят про плату за помощь старикам с прилавками и уборкой. Ацуши в чужие разговоры толком не вслушивается – голова пухнет, а ноги от двухдневной ходьбы и бессонных ночей болят так, что, по ощущениям, перестанут ощущаться вовсе. Странно то, что на невыносимую боль он обратил внимание только сейчас. Похоже, ранее душевные терзания с успехом затмевали и перебивали физическую боль и страшную усталость.

　А ещё ослабший организм настойчиво требует сна. Накаджима, совсем немного засомневавшись, позволяет себе провалиться в царство Морфая.

　А позже Ацуши, проснувшийся посреди ночи после кошмара, весь заплаканный и испуганный, на эмоциях расскажет о приюте – о страшных взрослых, о пугающем и жестоком директоре, о вредных детях и противных смотрителях. Расскажет о том, как приходилось сутки проводить в сыром подвале – жуткой комнате, в которой не было и малейшего намёка на свет и еду. Прикованный к массивным стенам, чувствующий ржавую окову на ногах и вздрагивающий от лязга почерневших цепей. Расскажет и о том, как приходилось копаться в мусорных баках и рыскать по углам разных комнат в отчаянных попытках раздобыть хотя бы последние остатки уже чертствого хлеба.

　Заснёт он под мирное бормотание Гин и ласковые поглаживания Рюноске. С ещё невысохшими дорожками от слез на щеках.

　Накаджима привязывается быстро и крепко – так, что уже не отцепить. Показывать это сначала побаивается, а потом, не чувствуя со стороны Рюноске сопротивления, расслабляется.

　Накаджима горячий, как печка. Излучает очень много тепла и нежности. Акутагава обнаруживает это, когда просыпается посреди поздней ночи, чувствуя рядом с собой жар чужого тела.

　Ацуши во сне цепляется за его руку, как за последний луч надежды. Жмется сбоку, закинув ножку на бедро и утыкаясь розоватым носиком в чужой затылок. В других ситуациях – в тонкую шею или узкое плечо.

　Руки у Ацуши тоже тёплые – согревают в зимние дни и осенние ночи. Нутро тигра, скрытое в самых глубинках мальчишеского сердца, порывается защищать и оберегать то, что дорого хозяину. Бережно и заботливо скрывает от свинцовых пуль и острых ножей.

　Ленты расемона, в свою очередь, защищают Ацуши от бесконечных ветров, нескончаемых дождей и аномальной жары.

　И когда из их и без того небольшой группки совсем никого не останется, когда свинцовый дождь все таки достигнет их детских силуэтов, когда Гин сляжет с простудой, в кромешной тьме неспокойной ночи будет дано обещание – защищать друг друга до самого последнего вздоха.