сириус римуса

сириус приезжает домой.

не думать не думать не думать

– здравствуйте, maman, – он пусто смотрит куда-то за ее плечо. терпеливо.

с горечью.

не думать не думать не думать

у его матери холодный взгляд. серые глаза. у них, блэков, у всех такие. на нежность неспособные.

и холодные пальцы, которые сжимают его плечо в кожанке. подарок джеймса на пятнадцатилетие.

– я сожгу эту куртку. сейчас же.

не думать не думать не думать

– снимай, сириус.

сириус поднимает подбородок, все еще избегая прямого зрительного контакта – не думать.

– нет.

она презрительно поднимает бровь. он зеркально. чувствует, как мышцы плеча едва ли не сводит. тиски на гортани.

пощечина.

– вернемся к этому позже.

не думать не думать не думать

ближе к концу каникул сил сопротивляться будет все меньше. протест это тяжело.

– в свою комнату. и без ужина.

сириус бы отдал слишком многое за то, чтобы никогда не иметь своей комнаты.

он поднимается по лестнице, привычно отворачиваясь от голов домовиков на стене, от портретов предков в коридоре.

на самом деле его комната – лучшее место в этом доме.

здесь можно думать.

может, если бы мать безразлично врывалась в его комнату время от времени, было бы легче. не расслабляться на короткие промежутки между приемами пищи и другими семейными мероприятиями. потому что после сложнее чувствовать, как диафрагма упрямо выдавливает воздух из легких, пальцы белеют, потому что сириус снова отводит взгляд, снова матери не доверяет, как доверял раньше.

когда он был маленьким и мог спрятаться за ее юбками от всего мира.

мама могла бы спасти его от всего на свете.

кроме самой себя, конечно же.

и сейчас сириус думает, что мать отлично научила его все дорогое сердцу защищать, подобно яростной сторожевой собаке. но про главное забыла – как сириусу быть с этим дорогим достаточно осторожным, чтобы не сломать своими руками?

здесь можно думать.

о том, как за ближайшие месяцы подчистую из него выветрится умение себя вести правильно. он зайдет в поезд с высоко поднятой головой и будет еще несколько недель с болью через все это продираться, переламывая в себе въевшееся в кожу превосходство.

есть вещи, которые стоит закопать поглубже, чтобы его мать не разорвала их на части. сириус все чаще сомневается, кого она защищает: сына или свои принципы.

в любом случае сейчас он закрывает глаза и последний раз за лето погружается в хорошее, одновременно пряча так далеко, как это возможно.

сириус в нем так бесконечно нуждается. римус говорит, ему нечего дать сириусу, но это самая очевидная ложь, которая когда-либо существовала. у римуса сухие теплые руки. может, даже горячие. полные тех вещей, которые сириусу никогда не были подвластны.

касания римуса нежные.

сириус их впитывает, он дышит ими, этими маленькими моментами, когда римус просто.

берет.

и.

и касается.

как будто это вовсе не что-то из ряда вон.

римус невероятный.

римус в этом плане для него даже больше, чем джеймс или питер.

сириус до дрожи первый раз переживал их сцепленные под партой руки. и с каждым новым объятием, каждым новым прикосновением все это казалось более и более правильным.

как будто место сириуса, определенное с рождения, именно в руках римуса.

им, наверное, повезло, что римус левша, которого в детстве не переучили писать правой рукой, как, например, регулуса. так что держаться за руки не мешает им записывать конспекты, иначе римус бы обязательно прервал это все. или нет?

чего стоит тот день, когда римус – по словам джеймса – просто встал во время урока трансфигурации и вышел сию же секунду, как понял, что сириус не опаздывает, сириуса просто нет. с трансфигурации. очень хороший римус люпин. чтобы обойти весь замок в поисках крошечного сириуса, прижавшегося спиной к каменной стене, обнимающего колени в нише за доспехами. все это величие давит на сириуса, неважно где, дома или в школе. резные окна и тяжелые масляные портреты, потемневшие от времени.

мамины письма.

сириус каждый раз открывает их в одиночестве, с надеждой и уже заранее разочарованием. вот почему он мог опоздать. но в этот раз новости сильно выбили его из колеи, и он был не готов встретиться еще и с праведным гневом макгонагалл. сириус такой маленький, такой маленький, такой... абсолютно беспомощный перед взрослыми.

перед строгими взглядами профессоров, которые заставляют все внутри сжаться, прибиться к горлу в инстинктивном ожидании чего-то плохого. одновременно с этим сделать привычно вид, что все равно. он ведь сириус, верно? сириус, мародер и просто хулиган.

перед словами родителей, сказанными вслух или вот так, в письме, идеальным аристократичным почерком. сириусу не позволено остаться на рождество в хогвартсе. приедут дальние родственники, и рождество это семейный праздник, и нельзя уронить честь семьи, и мама по нему соскучилась, и если он не приедет, то может не возвращаться и летом, потому что нужен ли ей наследник, плюющий ей в лицо, и и и

и он не может сказать это римусу. это переживания совсем не сириуса-мародера. мародеры не боятся учителей. это что-то от сириуса-блэка, которого преподаватель этикета бил по пальцам указкой, которому доставалось от отца, если балетмейстер сообщал, что сириус плохо вел себя на уроке танцев. о, нет, мародерам, даже римусу, не нужен сириус-который-блэк. такой бы у них не прижился.

потому он отвечает «прогулял», когда римус присаживается рядом с ним на корточки. вот что делает сириус-мародер. нарушает правила.

римус ему не верит, конечно, не верит. сириус это видит, ему так просто понять, что чувствуют люди вокруг него. проще, чем остальным почему-то.

римус ему не верит, но просто кивает и делает это. кладет ладони на плечи сириуса. прижимается лбом к его лбу. дышит.

конечно, римусу есть, что ему дать.

вот это.

через край выплескивающуюся нежность. сириус такой маленький, ему не вместить столько хорошего, он не умеет давать в ответ, потому что в нем, кажется, слишком много плохого.

однажды римус поймет это, оставит его одного, ведь это сириус на самом деле ничем поделиться не может. и все тепло исчезнет. и сириус замерзнет, ему будет так холодно, холодно, холодно. так всегда и бывает.

сириус закаляется, когда осознанно от римуса убегает, забирает с собой карту мародеров, убеждает себя, что римус на самом деле ему не жизненно необходим.

а когда римус догоняет, сириус ему демонстрирует себя настоящего – сириуса-блэка, которого научили обжигать словами, проникать под кожу, но не научили кулаки не сжимать слишком сильно, когда в них что-то важное. вот, римус, смотри, нечего тут ловить.

римус хмурится, и за ним больше не бегает, пока сириус задыхается в одиночестве. пока сириусу кажется, что жизнь не имеет ничего общего с тем, что с ним случилось теперь. он будто уже разлагается, убитый сочащейся изнутри злостью.

не может в нём столько плохого вмещаться, но почему-то вмещается. сириус пытается найти в себе место для хорошего.

находит себя подле римуса в визжащей хижине, создающим согревающие чары вокруг дрожащего едва обратившегося волка. потому что когда римус – волк, в нем тоже много зла, и сириус знает, каково это – из одного только злого состоять. холодно.

надо быстрее, иначе римус поделится с ним этим плохим, ударит, разорвет на куски. сириус превращается в черного пса уже совсем легко. прижимается к римусу. потом он поможет ему выбраться наружу, к сохатому и хвосту. пока они вдвоем. это хорошо – мысли утекают от бродяги, остается только тепло, которым шкура лунатика полыхает в зимнем лесу.

римус думает, это из-за него. из-за того, что римус не тот, кто нужен сириусу. как ему объяснить, что без римуса сириус чувствует себя ничтожным? что в римусе, иногда угрюмом или занудном, сириус видит что-то необычное. чувствует что-то новое. такие вещи, которые заставляют его думать о римусе слишком часто. что на самом деле дело в сириусе.

страшно снова быть прикоснувшимся к римусу и знать, что, пытаясь избежать будущего, сириус оставил римуса в таком же одиночестве, в каком оказался и сам.

сириус разжимает пальцы, чтобы коснуться совсем мягко. коснуться холодной после улицы щеки, провести ладонью по челюсти. почему это так сложно?

римус говорит, его мама – самая добрая на свете. но для сириуса это римус.

даже когда запрещает ему тренировать пике прямо из окна их спальни.

«но ведь это будет так эпично!»

и в случае чего джеймс подстрахует его.

нет, сириус.

и сириус почему-то действительно уступает.

это не похоже на сириуса-мародера. и сириус-который-блэк, кажется, тоже ни при чем. это какой-то новый сириус. сириус-римуса.

сириус-римуса хороший. в нем все еще много зла, но в нем так же есть место для римуса и для того, что сириус научится ему отдавать.

это очень важная часть сириуса. вот почему так сложно ее спрятать. и потом будет еще сложнее достать снова.

чтобы совсем не потерять, сириус уходит с гриммо и часами шатается по пустым утренним улицам. разрешает себе быть хорошим, даже если сейчас некуда деть всю ту нежность, которой римус его научил.

он думает о римусе и о лунатике, о том, как он там, в руках его доброй мамы, которая, к сожалению, не умеет защищать его от всего на свете. не умеет защищать его от него самого, от холода, который приходит, когда в римусе нет ничего, кроме зла.

в два полнолуния, которые выпадают на лето, сириус открывает окно в своей комнате и свешивает ноги из проема, смотрит на луну. луна – это боггарт римуса. а сириус думает, что если бы у него был патронус, то луна была бы патронусом сириуса.

когда сириус вырастет, он сможет защищать римуса всегда, даже в летние луны, будет защищать его от волка и будет защищать волка. 

он долго думает эту мысль. эту хорошую, светлую мысль. будет время, когда римус больше не будет бояться луны. так, как сириус однажды перестанет бояться, что римус увидит в нем слишком много зла.