сиэлоисы.

— Он сожрет тебя, как только представится возможность.

Темно, твердо, быть может немного неуютно. Опираясь спиной на деревянный шкаф, можно смотреть только вперед. Впрочем, по сторонам никто не запретит, однако результат будет решительно такой же.

Темно, твердо, быть может немного неуютно. Но Сиэль не торопится вставать с пола. Всматривается в полутьму, в едва проступающий силуэт Алоиса, сидящего напротив – и что они, только и желающие всадить друг в друга пару клинков, забыли здесь, рядом, во тьме идиотского подвала.

Темно, твердо, быть может немного неуютно... Нет. Не нужно забирать.

Светлые волосы проступают на мгновение. Сиэль не дергается – задумчиво смотрит, скорее угадывая, что Алоис нетерпеливо мотает головой, и сжимает губы.

— Твой тебя тоже. Разве не в этом вся суть?

Алоис – громкий, надменный слегка, давить пытается. Черта с два у него выйдет – против Сиэля, спокойно-каменного, словно украл маску у Себастьяна и нацепил на себя, невозмутимого, не обороняющегося от нападок, но и не наступающего.

Два глупых ребенка.

Алоис хотел ногами топать – нарочно, громко, чтобы обратили внимание, чтобы Сиэль не был таким... раздражающим, таким спокойным, таким, дьявол побери, может прямо сейчас прижать его к полке и придушить? Пусть на них упадут коробки, пусть просыпется листовой чай, пусть чертовы демоны сломают запертую дверь, растаскивая их в очередной раз, словно нашкодивших котят. «Ваша задача наблюдать», — Клод говорил, оправляя в очередной раз одежду, но Алоис вертел головой.

Если держать в своих руках все, разве он не станет счастливее?

Если держать всех, всех, кого только выйдет рядом, разве он не избавится от опасности остаться одному?

— Он бегает за тобой только чтобы однажды воспользоваться тобой. И тебе все равно?

— А я пользуюсь им, пообещав, что когда закончу, позволю ему воспользоваться мной. Разве не в этом вся суть?

Сиэль давит на слова, ввинчивает в мозг ледяными буравчиками, раздражает – глаза никак не могут привыкнуть к дурацкой тьме, но Алоис и не стремится смотреть на Сиэля. Раздражающего, спокойного, не заботящегося о своем будущем Сиэля.

Такого человека он должен убить. Такого человека он хочет убить?

— Остаться одному будет наверняка неприятно. Ставлю на то, что ты сам даже шнурки не завязываешь.

Ранил. Мысленно расчерченное поле алеет ярким крестом. Сиэль морщится.

— А ты как будто сам?

Задел. Далеко до креста, но точку можно оставить ориентиром, что удары близки. Но Сиэль словно не запоминает. Словно издевается.

— Он не дает мне этого делать. Но я способен и сам.

— После того, как он уйдет, я не останусь один. Меня вообще не останется. Чувствуешь разницу?

Сиэль игнорирует его слова, словно Алоис вовсе молчал – заставляет пододвинуться ближе, мечась в желании встряхнуть за грудки или ударить наотмашь, – и запрокидывает голову, опираясь на одну из полок.

Скука. Себастьян должен сделать чай.

— А ты знаешь, что там? Где ты будешь, тогда тебя не будет?

В звоне тишины слышны шаги. Наверху, спокойные, отчетливые, оба не думают, чьи – оба смотрят в глаза, пусть и не видят лица напротив. Алоис – пронзительный, угадывая скорее, куда нужно выпускать всю обойму сомнительных взглядов, Сиэль – ленивый более, спокойный, не желая и головы особо отрывать от удобного места.

Что будет, когда меня не будет?

Алоис думает – будет одиночество. Думает – не будет даже Клода, шагающего по пятам, не будет Ханны, не будет никого. Лишь он сам, один на бесконечное пространство. Один, на века один – страшно.

Сиэль думает – там нет ничего. Поглощенная душа больше не способна существовать, поглощенной душе больше не место в мире – она выполнила свое предназначение, став пищей для демона, что возможно забудет о ней спустя десяток дней, месяцев, лет. У нее нет разума, чувств, эмоций – у нее ничего нет. Ее самой нет.

А Алоис задает глупые вопросы.

— Нигде не буду.

— И ты должен этого бояться.

— Я не боюсь.

Как можно существовать, выполнив единственную цель на жизнь? Искать новые? Пробовать жить мирно? Просто прыгнуть в ад с чувством завершенного долга? Сиэль не думает о том, как много мог бы сделать, будь у него больше времени. Как компания разрослась бы в сотни раз, как новые знакомства и ресурсы лились рекой. Как он мог бы сказать себе «мама и папа гордятся тобой». Мог бы сказать, но не сказал бы – молчания всегда было достаточно.

— Пф. Ты глупец.

— А что, должен бояться?

— Хотя бы отнестись с большей озабоченностью к своему будущему.

— А ты успокоишься?

Алоис недовольно, по-ребячески, дует губы, морщит нос, пробует слова на вкус, но не остается ими доволен ни в коей мере.

— Ты будешь меня затыкать? В моем же поместье?

— Я не затыкаю. Заметь. Я спрашиваю.

— А если совру?

Тишина – снова, звенящая и отдающаяся в ушах. Сиэль задумчиво снимает с одной из полок фигурку карусели и запускает ее – без звука, но угадывает движения.

— Лучше не врать.

— Но а если совру?

Алоис напирает, желая выбить ответ – показать свое превосходство, когда окажется, что Сиэль и слова достойного придумать не может? Такой глупый мальчишка. Сиэль чувствует дикую пропасть между ними – и одновременно дикое сходство, от которого голова болеть начинает и хотеться думать откровенно прекращает.

— Ты сам еще не потерял смысл этого разговора?

Не ступор, но ответное нападение. Алоис ерзает на месте.

Он знает, что хочет узнать, но одновременно боится этих слов, желая заткнуть Сиэля, заткнуть навсегда, чтобы больше не появлялся на глазах, такой идеальный, со своим... ужасным дворецким. Заткнуть – но тогда он не сможет узнать истины.

Боится ли кто-то одиночества так, как это делает он?

— Джим боится остаться один.

— Кто такой Джим?

— ...Не так важно.

Джим боится. Алоис – нет. Алоис не боится. Алоис знает, что его не оставят. Одного никогда не оставят. С ним будут рядом. Да.

— Тогда твой Джим дурак.

Резко голову поворачивает, резко приближается, лишь бы выхватить лицо Сиэля из темноты, жадно вглядеться – спокойный, слишком спокойный для того, кому прямо сейчас в горло могут вцепиться руками и задушить на месте, никакие демоны не остановят.

— Почему?

— Потому что он будет один всегда.

Жестко – Алоис кладет руку на горло. Сжимает, царапает, душит, делает больно – точно ли душит Сиэля, а не себя? Точно ли тиски сжимаются не на его собственной шее, точно ли задыхается сейчас не он сам, задыхается, падает на землю, умирает, но не отпускает. Возможно это так. Потому что Сиэль говорить не прекращает.

— Неважно, сколько людей или демонов вокруг. Каждый из них рано или поздно уйдет. Бросит его. И он останется один. Легче привыкнуть и не бояться ерунды.

Сиэль сжимает запястье. В сторону отводит, поднимаясь – взгляд Алоиса почти под кожей. Игнорирует.

— Ты тоже останешься один. Все мы однажды. Так не лучше будет умереть тогда, когда тебя бросит последний, кто был тебе верен? Раз так боишься.

Алоис – маленький дрожащий комочек, свернувшийся в углу. Дрожащий, напуганный, холодный, одинокий – Сиэль отворачивается и не смотрит. Забирает трость, что стояла поодаль. Не собирается оборачиваться.

— Я не боюсь. Я не боюсь, ясно?

— Боишься, — обрубает резко. — И останешься с этим страхом навсегда.