шрамы

ᅠᅠ“Единственный, кому отныне можно оставлять шрамы на тебе — я”.

Говорят, личный состав Александра Блока долго не живет. А еще твердят все, что когда-нибудь удача его закончится, и сердце его остановится от какой-нибудь шальной пули.

Может, потому Марк, внутри стараясь все отрицать, никогда не провожает его в дальний путь? Разумеется, если Александра отправляют нарочито далеко от самого Марка и поручают то, за что даже инквизиторы берутся с неохотой. В ином же случае они всегда едут в вагоне и, как-то непривычно-странно цепляются друг за друга.

ᅠᅠ“Ты будешь двенадцатого к обеду здесь.”

ᅠᅠ“Я жду тебя в восемь дома.”

Не вопрос, не предположение — прямой, неуклонный приказ. Александр таковым никогда не противится, склоняя голову, и каждый раз появляется как штык в нужное время в нужном месте.

Быть личным генералом, пусть и тихо, и так, чтобы никто под боком не прознал, что же их связывает на самом деле — не честь, а обратный билет. Из безымянного городка на реке, горящих точек, пылающих деревень и пучин самого ада.

Блок всегда знает: дома ждут. Молча, иногда со склянкой морфина, иногда с пачкой хороших сигарет, которые он определенно после забирает с собой. Ждут, временами, несказанно долго, но все также никогда не пишут писем.

Марку Карминскому собственное своеволие и куча опасений попросту не позволят запечатлеть искренность где-либо, кроме сердца своего генерала. 

В их доме растет множество цветов — это одно из напоминаний Марка, что Александру нужно жить. А еще в их доме очень и очень тихо, потому что важные слова всегда передаются шепотом.

Блок помнит каждое. Прокручивает под стук колес поезда и подмечает, что в столице сегодня — снежная буря. Впрочем, даже это не помешает ему добраться на окраину города, туда, где черными силуэтами растут деревья и все также находится газовая плита, долго не позволявшая ему совладать с собой.

У Блока в руке — нагретый собственным жаром металл.

Две гравировки:

ᅠᅠ“Prope etiam” 

ᅠᅠ“Post mortem”

Шершавые, пропитанные порохом пальцы перебирают их: короткие ногти скоблят черные буквы.

Серебро.

Золото — слишком кричащий металл.

Внутри же — рубины. Небольшая кровавая окантовка, доступная лишь взгляду владельца или тому, кому он позволит это украшение снять.

Блок поджимает губы: скучает несказанно. Ему кажется, что поезд едет крайне медленно.

Солнце за пыльными окнами почти лениво заползает за горизонт, оставляя его дивизию лапам ночи: генерал, любящий своих солдат безмерно, выйдет из поезда вместе с первыми и покинет ее с последними.

Доставка раненых и мертвых. Вновь чертовы белые простыни, запятнанные глупостью, сожалениями и тем запалом, которого хватит, чтобы напитать целую страну на год или два. Его бойцы перенимают дух своего командира, потому, быть может, потеря каждого такого ощущается Блоком как срезанная с собственного тела кожа без анестезии?

Поезд пыхтит. Вещает громко, нет, отдает приказ, что пора перестать мотать на кулак сопли. Генерал поднимается с места, убирает подарок в карман под сердцем и проходится едва дрожащими — а теперь они дрожат на постоянной основе, к огромному сожалению — пальцами по волосам. И если бы Александр прямо сейчас взглянул бы в зеркало, он бы определенно обратил внимание, как с годами побелели его виски.

Морозный воздух станции встречает его несколькими пощечинами. У Блока есть ровно минута и десять секунд на то, чтобы дойти до следующего вагона десятью шагами и запрятать под языком непрожитые эмоции — иногда удивительно, как они все еще там помещаются.

Первым выходит рядовой с веснушчатым лицом. Помнится, когда они виделись на вокзальной площади полгода назад, с его губ не сходила улыбка.

Он отдает честь и проходит молча.

Генерал отдает ее в ответ.

У второго забинтована рука, третьему помогают спуститься товарищи, перехватив костыли, а четвертый успевает проронить, как сильно через всю столицу полетит к своей невесте.

У Блока колет под ребрами: неужели, когда он думает о том, кто каждый раз обрекает его на подобную жизнь вместе с остальными, он выглядит также?

Металл становится все горячее, прижимается к его груди, когда Александр делает один глубокий вдох.

Повязки есть почти у всех: на голове, на шее, на ногах. Кто-то к выходу в виде старых деревянных дверей еле ковыляет, а кто-то летит как бешеная собака.

Александр наблюдает за этой гурьбой еще с минуту или три, подмечая, что очень рад, что смог их сберечь.

Поезд пыхтит снова. От колес его исходит пар; генерал, зная, кто будет дальше, достает из пачки сигарету.

ᅠᅠ— Для меня было честью работать с Вами. Вы сделали все, что смогли, — из узкого, похожего на пасть животную, входа в вагон показывается медик в униформе и повязкой в виде красного креста. На его редкой бороде снег оседает круглыми каплями.

Александр кивает, мол “мне тоже”, вот только вместо слов с его губ медленно выходит сигаретный дым.

К поезду подбегают люди в черных одеждах. Кратко между собой каркают о том, что у Блока “груз” почти всегда солидный. Он отходит в сторону, привыкший к их стервятническому поведению, и просто наблюдает, как успела по гимнастеркам алыми абстракциями растечься кровь за всю дорогу.

Марк что-то даже говорил про абстракции, когда однажды взял его в городской музей. Блок честно старался вникнуть, но не видел среди огромных полотен ни зонтов, ни скамеек, ни женщин. Только яркие вспышки, преследовавшие его даже на этих масляных холстах.

ᅠᅠ— Генерал Блок! Генера-ал! — Один из работников, тот, что поменьше, наспех поправляет фуражку, надетую поверх кудрявых светлых волос. Его синие глаза смотрят, нет, изучают внимательно проглянувшиеся морщины на лице Александра. — У Вас не будет сигаретки? А то нам возиться тут с Вашими еще часа два, — Блок достает пачку и протягивает ее прежде, чем коротышка подойдет достаточно близко, чтобы от него начало разить трупьем.

ᅠᅠ— Я уйду, как докурю. Все бумаги передайте через капитана Лонгина, — сигарета тлеет рыжеватым пламенем, когда генерал затягивается снова.

Возможно, перед тем, как все-таки оказаться дома, он зайдет за цветами. Завтра отправится на кладбище.

Марк Карминский в день приезда генерала никогда не спит, пусть и не показывает своего волнения. Потому Александр находит его в едва уловимых лучах луны, в черной рубашке и брюках. От генерала все еще пасет порохом, нервами и кровью, потому в объятия он не бросается.

У них, в общем-то, в целом подобные резкие жесты приветствуются лишь одной из сторон.

Он оставляет шинель на новом, обитом мягкой тканью кресле. Шагов делает несколько по расстеленному серому ковру.

Таков путь до инквизитора, ведь Марк, слыша, как генерал ранее пересек коридор, и наблюдая, сколько шагов сделал он сейчас, навстречу идет всего раз.

В руке предательский звякает металл, но Александр, совершенно этому значения не придав, встает на одно колено.

В армии все решается быстро, порывом, наперерез намеченной еще в самом начале тактике, и Блок никогда не знает, когда же этот метод на самом деле сыграет во вред.

В армии принято адаптироваться и чувствовать себя сосредоточенно в любой ситуации, однако если бы не противовес в виде домашнего спокойствия, генерал Пепел бы уже давно треснул пополам.

Ковер чуть шуршит, когда Александр поддается вперед и мягко касается инквизиторской руки.

Марк выглядит в этой почти неосвещенной комнате силуэтом — ночным видением, которое существует лишь у Блока в голове, однако же его пальцы — теплые, а в воздухе звучит едва заметный смешок.

Слишком нервный, если знать Карминского так долго.

ᅠᅠ— Что бы ни произошло, я всегда вернусь к тебе, — Александр произносит это громко.

ᅠᅠ— Я знаю, — звучит в полтона ниже.

ᅠᅠ— Ты — мой дом и моя почва под ногами, — Александр чувствует, как чужие длинные пальцы вздрагивают. Это происходит всегда, едва уловимо, если задеть Марка “за живое”.

ᅠᅠ— Я знаю, — вновь звучит в ответ.

ᅠᅠ— Я хочу умереть лишь от твоих рук, — Александр не успевает произнести банальное “выходи за меня”. Его обрывают ранее, рьяным согласием без слов: Марк падает в его руки среди застекленных шкафов с подаренной давно еще посудой, висящей картины к одному из Библейских сюжетов, которую они выкупили подпольно, и единственного, неповторимого собственного всхлипа.

Пальцы смыкаются на крепкой генеральской спине. Процарапывают обкусанными ногтями рубашку. Цепляют. Так сильно цепляют, что если бы там не было шрамов и ранений, Блок бы это определенно резко прочувствовал. Марк старается создать новые.

Перекрыть, перечеркнуть, сжечь намеченную судьбу.

По гимнастерке расплываются кровавые линии. Их можно лишь прочувствовать. Запахом металлическим, жжением и теплом.

Марк успокаивается только тогда, когда кровь перебивает пепел.

Ветер холодным дуновением чуть поднимает плотные шторы: серебро на безымянном пальце Карминского блестит то ли оберегом, то ли символом, что Блок ему не солгал.

Они падают на узоры ковра. Марк будто спрятаться старается в его руках всего на пять минут. Позже он обязательно придет в себя, наденет на Александра кольцо в ответ и определенно, да, определенно точно провалится в сон на сутки или часов так двадцать девять. А пока зарывается крепче носом в дымом покрытую ткань и жмурится до чертовых звезд.

Александр и это запомнит. Поместит в отдельный ящик и заберет с собой на остаток жизни, определенно заглянув в него завтра.

Ведь завтра снова ехать.

И Марк снова не напишет хотя бы пары строк.