школьный поцелуй
Илья сидел на скамейке, прижимаясь лопатками к холодной стене раздевалки. Он считал трещины в кафельном полу, стараясь не смотреть на Даню, но взгляд всё равно соскальзывал на майку, когда тот потянулся за телефоном, на бледную полоску кожи над поясом, на то, как мышцы перекатывались на руке.
Тишина давила на барабанные перепонки громче, чем топот кроссовок на площадке.
— Скучно, — выдохнул Кашин, запрокидывая голову. Его голос мягко разбился о бетонные стены.
— Опять физра — Коряков кивнул, чувствуя, как горит шея. Он вцепился в собственные колени, до побелевших костяшек, пока Данила лениво разглядывал потолок, прокручивая в пальцах брелок. Звук ключей, стучащих о металл, отдавался где-то в груди.
— Мог бы тоже отмазаться, — хмыкнул рыжеволосый, поворачивая голову.
Их глаза встретились.
На миг, всего на миг, младший увидел, как расширились зрачки напротив. Сердце забилось где-то в горле, пульсируя, заставляя кровь шуметь в ушах. Он сглотнул, чувствуя сухость во рту, и язык прилип к нёбу.
— Я не хотел, чтобы ты сидел один.
Слова сорвались прежде, чем он успел их поймать. Атмосфера дрогнула. Данила замер, перестав играть с брелоком. Металл звякнул, ударившись о дерево скамейки. Тишина стала густой, вязкой, как сироп.
— Серьёзно? — голос Кашина стал ниже, прохладнее, с металлическим оттенком любопытства. Он подался вперёд, сокращая расстояние. Воздух между ними нагрелся, пропитался смешанным запахом старого пота, постиранной формы и чего-то кисло-сладкого подросткового, острого адреналина.
Влажная ладонь Ильи оставила отпечаток на колене, когда он перехватил ткань спортивных штанов, сминая её.
— Ага. — Одно слово. Хриплое. С хрипотцой того отчаяния, что копилось год. Кашин улыбнулся. Криво. Одним уголком рта. И в этой улыбке проступило что-то хищное, голодное то, что Илья раньше видел только во сне в те ночи, когда просыпался весь липкий и сбитый с толку.
— А я думал, ты просто стесняешься, — Коряков выдохнул, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Кашин не отводил взгляд, и это было хуже любой беготни.
— Стесняюсь, — выдохнул младший, и его собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим в этой бетонной коробке. — Я просто… стесняюсь.
Кашин хмыкнул, откидываясь обратно на скамейку, но не разрывая зрительного контакта. Его пальцы снова нашли брелок, но теперь крутили его медленнее, задумчивее.
— Чего стесняться? Меня? — в голосе Дани проскользнула смешинка, но глаза оставались серьёзными, тёмными, как вода в раздевалке после тренировки.
Коряков дёрнул плечом, стараясь скинуть напряжение, которое осело на позвонках. Он смотрел в пол, на трещины, которые только что считал, и думал о том, как сказать то, что нельзя сказать. Как втиснуть в слова этот тягучий год.
— Не тебя, — выдавил он, наконец поднимая взгляд.
— Стесняюсь того, что думаю. Когда ты рядом.
Кашин замер. Настоящее замер, даже брелок перестал звякать. Тишина натянулась, как резинка от трусов, готовая лопнуть.
— И что же ты думаешь, Илюш? — спросил голубоглазый, и в голосе его прорезалось что-то новое, что-то, чего Илья никогда не слышал на площадке.
Здесь, в раздевалке, он звучал иначе. Мягче. Опаснее.
Коряков сглотнул. Ладони взмокли, и он вытер их о штаны, чувствуя, как ткань холстит кожу.
— Думаю о том, как твоя майка задирается. Думаю о том, что хочу прикоснуться к твоей шее, когда ты пьёшь воду, и кожа ходит ходуном под кадыком, — выпалил он, и слова покатились, как кроссовки по паркету, быстрее, чем он мог их остановить.
— Думаю о тебе все время, данюш.
Он замолчал, облизав пересохшие губы, и понял, что теперь не сможет забрать это обратно. Сказанное повисло между ними, пульсируя, как живое.
Кашин смотрел на него. Долго. Так, что Коряков начал считать удары собственного сердца, чтобы не сойти с ума. А потом рыжеволосый улыбнулся, той самой улыбкой, хищной и тёплой одновременно, от которой у Ильи всё внутри переворачивалось.
— А я думал, ты просто бесишься, что я быстрее бегаю, — сказал Кашин, и его голос дрогнул.
— Бешусь, — выдохнул Илья, чувствуя, как уголки его собственных губ начинают ползти вверх.
— Что ты красивый такой
Кашин вдруг рассмеялся звонко, громко, разбивая бетонное одиночество раздевалки. Смех отразился от стен, зазвенел в трубах, разогнал тишину.
— Ой, Илюш, — сказал Даня, качая головой, и в голосе его не было насмешки. Только… тепло. Изумление.
— Ты бы сказал раньше. Я бы не гонял тебя так по кругу
— А так? — переспросил Илья, чувствуя, как внутри разливается что-то горячее, опасное, незнакомое.
— Так как? — Кашин подвинулся ближе. Совсем близко, так что колени почти касались коленей. Брелок он теперь сжимал в кулаке так сильно, что побелели костяшки, а глаза смотрели в глаза Корякова без страха, без тени той игры, что была раньше.
— Так я хочу, чтобы ты тоже был рядом, — сказал Данила, и его голос упал до шёпота, такого тихого, что младший почти не услышал. Но услышал. Каждую гласную. Каждую дрожащую согласную.
Коряков не мог дышать. Воздуха не было. Было только лицо Кашина в двадцати сантиметрах, его ресницы, его родинка под глазом, которую Илья так любил разглядывать на тренировках, притворяясь, что смотрит на табло.
— Правда? — прошептал он, и голос его сломался на букве «в».
— Правда, Илюш, — ответил Кашин.
— А ты вечно делаешь вид, что не замечаешь, — выдохнул Илья, и в голосе его прорвалось что-то давно сдерживаемое, что-то, что он копил месяцами.
Кашин усмехнулся, но глаза у него были серьёзные, почти тёмные.
— Замечаю. Ещё как замечаю,малыш. Просто я тоже стесняюсь.
— А я что? — перебил Илья, чувствуя, как смелость, выпитая залпом, начинает действовать, как допинг перед финишем.
— А ты такой, что я сдаюсь, — ответил рыжеволосый просто, без прикрас. И улыбнулся той улыбкой, от которой у Корякова коленки слабели.
Раздевалка больше не давила. Трещины в кафеле стали просто трещинами, бетон просто бетоном, запах пота запахом жизни. А между ними, на деревянной скамейке, рождалось что-то новое, то, что нельзя было бегать по кругу или измерять секундами.
— Ну и что теперь? — спросил зеленоглазый, боясь поверить в то, что произошло. Кашин пожал плечами, но в этом жесте не было привычной лени. Было напряжение, было ожидание.
— Теперь пойдём есть. Я голодный. Заодно расскажешь, что ещё думаешь, — сказал он, вставая и протягивая руку, чтобы помочь Илье подняться.
Коряков взял его ладонь горячую, влажную, живую,и позволил себя поднять. Встал, оказавшись почти вплотную к Кашину, и почувствовал, как его собственное дыхание смешивается с дыханием Дани.
— Расскажу, Дань.. расскажу — сказал он, глядя в светлые глаза напротив.
— Люблю тебя такого — ответил Кашин, чуть наклонив голову.
И они пошли к выходу, оставляя раздевалку, бетонные стены и старые трещины позади. Тишина в коридоре была другой не тягучей, как в раздевалке, а звенящей, готовой лопнуть от любого прикосновения. Они вышли за дверь, но не пошли к выходу. Застыли у стены, где пахло хлоркой и старой краской.
Кашин всё ещё держал его за руку. Не отпускал. Коряков смотрел на их сцепленные пальцы, на то, как чужие костяшки белели от напряжения, и не мог дышать. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.
— Дань, — выдохнул он, и это имя впервые сорвалось с губ без фамилии, без дистанции.
— Я сейчас сойду с ума.
Кашин резко развернул его к себе, прижимая спиной к холодной стене. Краска осыпалась под лопатками, но Коряков не чувствовал ничего, кроме жара чужого тела в нескольких сантиметрах.
— Интересный ты, — сказал Даня, и голос его сел, стал низким, хриплым.
Он не спрашивал разрешения. Он просто наклонился — резко, жадно, словно боялся, что Коряков исчезнет, растворится в воздухе.
Их губы встретились.
Мир схлопнулся в одну точку горячую, влажную, пахнущую мятной жвачкой и чем-то горьким, что было только у Кашина. Коряков выдохнул в этот поцелуй, впуская его внутрь, чувствуя, как чужие пальцы впиваются в его плечи, как Даня прижимает его к стене так сильно, что между ними не остаётся воздуха.
Они целовались жадно, неумело, по-подростковому носы сталкивались, зубы щёлкали о зубы, но это было правильно. Это было то самое, чего младший ждал год. Чего боялся. Чего хотел до дрожи в коленях.
Кашин отстранился первым на миллиметр, не больше. Лбом упёрся в лоб Корякова, тяжело дыша. Глаза у него были тёмные, зрачки расширены так, что почти не осталось радужки.
— Илюш, — прошептал он, и это слово прозвучало как обещание.
— Я хотел тебя поцеловать ещё на прошлой неделе, когда ты упал на повороте и я тебя поднимал. Ты знаешь? — Илья мотнул головой
— Нет, не знал. — Он чувствовал только дрожь чужих губ на своих, только тепло, которое разливалось от макушки до пяток.
— А сейчас? — спросил он, и голос его дрожал.
— Сейчас хочешь? — Кашин усмехнулся той кривой, хищной улыбкой, от которой у Корякова внутри всё переворачивалось.
— Сейчас хочу, чтобы ты перестал так смотреть на меня, потому что я не вывожу, — ответил он и снова припал к его губам, мягче, медленнее, пробуя на вкус. Коряков закрыл глаза. Он чувствовал, как пальцы Дани скользят по его шее, путаются в мокрых волосах, как чужие губы двигаются в такт с его собственными, как сердце бьётся где-то рядом, в груди Кашина, в унисон с его.
Они целовались долго до тех пор, пока в конце коридора не хлопнула дверь и чей-то голос не крикнул:
— Кашин! Коряков! Вы ещё здесь?
Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, застыв как статуи. Коряков чувствовал, как горят его губы припухшие, влажные, чужие. Как горит всё лицо. Как горит кожа там, где только что были пальцы Дани.
— Идём, — выдохнул рыжеволосый, не разрывая зрительного контакта, и его голос был таким низким, что Илья едва узнал его.
— Потом продолжим,Илюш. Я тебя не отпущу от себя. — Темноволосый ивнул, не в силах говорить. Он смотрел на Кашина на его припухшие губы, на безумные глаза, на то, как ходит ходуном его кадык, и понимал, что всё изменилось
Навсегда.
— Понял, — наконец выдавил он, и голос его был хриплым, чужим, но твёрдым.
Даня улыбнулся тепло, искренне, без тени той хищной игры, что была раньше. И сжал его руку так сильно, что Коряков почувствовал, как их костяшки хрустнули друг о друга.
— А теперь реально идём есть, а то я сдохну с голоду, и поцелую тебя ещё раз.
Коряков выдохнул, чувствуя, как внутри разрывается что-то огромное, светлое, невозможное.
— Перед всеми? — переспросил он, и в голосе его прорезалась улыбка.
— Перед всеми, Илюш — ответил Кашин, подмигивая.