shape of your heart [2]

Смахнув с рукава неизменного, идеально сидящего черного пальто налипшие снежинки, Минхо нашел взглядом Хёнджина и двинулся прямиком к нему, не утруждая себя тем, чтобы смотреть по сторонам: он рассчитывал на то, что дорогу ему уступит любой, кто откажется на пути, и не ошибся в расчетах. Один из его приближенных – кажется, его звали Чонином, но Хёнджин в этом не был уверен – следовал за ним на расстоянии ровно трех шагов, пока не поравнялся с ним у стойки и, дождавшись разрешающего кивка, поставил на нее очередную подарочную коробку. Коробка была в форме сердца, и Хёнджин сдавленно сглотнул, оказавшись не в силах рассмотреть ее подробнее. Хотел бы он соврать себе, что причина была в страхе обнаружить, как из-под нее снова вытекает кровь, но на самом деле он просто не мог прервать зрительный контакт с Минхо. В его темных, почти черных в обманчивом свете бара глазах плескалось обещание пополам с предвкушением, и это пугало и влекло сильнее, чем Хёнджин готов был признать.

– На сегодня «Убежище» закрыто. Всем приятного вечера. – Минхо поднял ладонь в сдержанно-небрежном жесте, тоже не отводя свой взгляд, и этого хватило, чтобы большая часть посетителей спешно двинулась в сторону выхода. Кто-то – кажется, люди Бана – был готов возмутиться, но и их Минхо не счел достойными своего внимания. – Чонин, Феликс.

То, с чем именно им нужно разобраться, уточнять не пришлось. Через пару минут в баре не осталось никого, кроме него и Минхо, и у Хёнджина предательски перехватило дыхание и грозились ослабнуть колени. Все еще не решаясь смотреть на поставленную на стойку коробку, он сделал нетвердый шаг назад и потянулся за бутылкой джина, который всегда предпочитал Минхо.

– Хотел бы, как гостеприимный хозяин, предложить вам чувствовать себя как дома, господин Ли, – убедив себя в том, что лучшая защита – это нападение, Хёнджин метнул в расположившегося по другую сторону стойки Минхо острый взгляд, – но вижу, что в этом уже нет необходимости. Есть ли какая-то причина, по которой вы выставили всех моих гостей за дверь в такую метель?

– Мне казалось, что мы перешли на «ты» ещё несколько лет назад, когда ты вытаскивал из меня пулю на этой самой стойке, – кончиками пальцев он провел по черному камню почти ласково, словно эти воспоминания были приятными, – а вместо анестезии отпаивал этим джином. За выручку не беспокойся, я возмещу убытки.

– Поразительное внимание к деталям и ещё более впечатляющая память, – Хёнджин позволил себе улыбнуться – тоже почти ласково, но ласка эта была такой же острой, как нож, которым он стал нарезать лимон. Старая обида холодной змеей снова шевельнулась в груди. Хёнджин, несмотря на свои следующие слова, прекрасно помнил все, что их связывало. Больше того – какое-то время он верил, что в те дни, которые Минхо провел в его комнате на втором этаже, восстанавливаясь, они разделили что-то значимое, почти интимное. Тогда Хёнджин оттолкнул его сам, испугавшись всего, что может прийти в его жизнь вместе с Минхо, но теперь он и так погряз в этом по уши, и отстраненность Минхо задевала. – Жаль, что не могу похвастаться такой же. Успел забыть, на что мы когда-то перешли, потому что с тех пор мы едва ли обменялись хотя бы десятком содержательных фраз. Я даже заказ у тебя ни разу не принимал.

Минхо усмехнулся и, не скрываясь, окинул Хёнджина ещё одним заинтересованным взглядом. Но интерес этот не был привычным Хёнджину, липким и настораживающим: Минхо смотрел на него не как на баснословно дорогую и столько же бесполезную игрушку, которую хотелось добавить в коллекцию, но как на равного, который стоит внимания и времени. Минхо выглядел довольным – как человек, сделавший ставку и уверенный в том, что она победит.

– Зачем мне делать заказ, если ты всегда чувствуешь, что мне нужно, лучше меня самого?

Коробка, до этого остававшаяся неподвижной, вдруг дернулась, запищала, и вместо того, чтобы ответить очередным обвинением, Хёнджин шарахнулся от нее в сторону. Нож в его руке дрогнул и со звоном упал на пол, оставив на ладони неаккуратный порез.

– Какого черта, Минхо?!

Голос Хёнджина сорвался на позорно высокие ноты, когда он окончательно потерялся в том, что происходит. Руки Минхо, прохладные после улицы и с неожиданной бережностью обхватившие его пострадавшую ладонь, чтобы зажать порез шелковым шейным платком, оказались якорем. Хёнджин никогда бы не признал это, но прикосновения Минхо были приятными. Отстраняться не хотелось даже несмотря на все еще не отступавшее негодование из-за того, что рядом с ним Хёнджин никогда не чувствовал себя хозяином положения.

– Тише. Я все объясню, если позволишь. – Минхо говорил непривычно мягко, почти просил, и Хёнджин усмирил свой праведный гнев и иррациональное желание выставить его из своего бара и больше никогда не пускать на порог. – Феликс сказал, что мой прошлый подарок оказался тебе не по душе, и мне следует стараться лучше. Кажется, я все ещё достаточно плох.

Коробка снова зашевелилась, теперь опасно сместившись к краю стойки, и Минхо удержал ее лишь чудом и, видимо, годами отточенной скоростью реакции. Усмехнулся снова, на этот раз примирительно, и открыл неплотно закрытую крышку одной рукой. Второй он продолжал удерживать ладонь Хёнджина, словно опасался, что тот исчезнет, стоит только отпустить.

Хёнджин, после нескольких секунд сомнений и перебора догадок о том, что может быть в коробке, разной степени сюрреалистичности, все же решился заглянуть внутрь. Едва он склонился над ней, ему навстречу метнулась смазанная тень, а кончика носа коснулось что-то холодное и мокрое. От того, чтобы совсем непристойно взвизгнуть, удержали только остатки гордости и врожденное упрямство, и он был благодарен им, как никогда. Из коробки глазами-смородинками на него смотрел черно-белый щенок, смотрел так, словно Хёнджин был самым лучшим, что случалось в его короткой, но уже безусловно насыщенной собачьей жизни. Горло снова сдавило непрошенным спазмом, и Хёнджин обернулся к Минхо в поисках поддержки.

– Я не могу его взять.

– Ты ему нравишься. – Щенок, словно в подтверждение его слов, потянулся к Хёнджину, встав на задние лапки, и доверчиво ткнулся в протянутую ладонь. Нос тоже был холодным и влажным, а шерстка – мягкая и теплая, как шелк. – Ты не можешь ему отказать.

– Я не могу его взять, – повторил Хёнджин. Он знал, что звучал почти отчаянно, но это было последним, что его беспокоило. Он любил собак до дрожи в сердце, он мечтал завести щенка столько, сколько себя помнил, но почти столь же долго знал: он не может себе этого позволить. – Я не могу. Я живу в крохотной комнате над баром, где вы, мафиозники, постоянно норовите устроить разборки, и в десяти кварталах вокруг нельзя пройти и пары минут, чтобы не наткнуться на кого-то из ваших людей. Здесь даже гулять небезопасно. На какую жизнь я его обреку?

Минхо кивнул и снова успокаивающе огладил внутреннюю сторону его запястья. Второй рукой он нырнул в карман своего пальто и вытащил оттуда связку ключей. Когда он положил их перед Хёнджином, они звякнули о барную стойку почти оглушающе.

– Тебе больше не обязательно здесь жить. Я хотел предложить тебе пойти со мной ещё тогда, но не был уверен, что смогу тебя защитить. – Минхо смотрел прямо, и от этой прямоты было не спрятаться ни за привычным Хёнджину бесчувственным, расчетливым флиртом, ни за спровоцированными многолетней обидой колкостями. – Но теперь я уверен, и я спрошу тебя ещё раз: ты хочешь этого, Хёнджин? Ты готов впустить в свою жизнь такого, как я?

– Не думал, что я тебе настолько интересен.

Эта попытка выиграть время была жалкой, но Хёнджин предпринял ее из принципа: как и несколько лет назад, когда они встретились, иррациональное желание согласиться было слишком велико.

– Ты всегда был мне интересен. Просто тогда ты ясно дал понять, что не готов, и я не стал возвращаться к этому, пока не смог предложить тебе больше.

Аргументы кончались, силы сопротивляться – тоже. Щенок, заскучавший без внимания, выбрался из коробки окончательно и жался к Хёнджину уютным теплым клубком, доверчиво уложив голову ему на ладонь.

– Я тебя совсем не знаю.

– Знаешь лучше, чем многие. Я мало изменился с тех пор, как исповедовался тебе во всех своих неверных жизненных выборах, когда истекал кровью у тебя на руках.

Минхо слегка неловко, словно не зная, как правильно, но предельно аккуратно почесал щенка за ухом. Он по-прежнему держал Хёнджина за вторую руку и был близок и открыт, как никогда. Он смотрел на Хёнджина выжидающе, но Хёнджин не чувствовал давления, потому что Минхо ничего не просил взамен.

– Ты меня тоже не знаешь!

– Но очень хотел бы узнать.

Хёнджин сдался, но это поражение совсем не горчило. На вкус оно было терпким и сладким, как морс по маминому рецепту, которым он отпаивал Минхо годы назад, а на ощупь – как обезоруживающе нежное прикосновение прохладных рук, привыкших держать оружие, а не чужую ладонь.

Это поражение было как горячие, нетерпеливые губы Минхо, которые Хёнджин нашел своими, перегнувшись через барную стойку под возмущенное ворчание щенка.