shadowsapphire yapping pt. 3 (presumably)

В одном из постов выше я бегло затрагивал тему хрупкости Милка — в первую очередь его тела, а также того, как изящно эта деталь отражает уязвимость его самолюбия и поистине выдающуюся нестабильность душевного равновесия даже до событий 15 эпизода (пропади он пропадом 😤😤).

Мне нравится думать, что Сапфир, будучи одним из самых верных и опытных конфидентов Милка, знаком с этим обстоятельством более чем непосредственно. В сюжетках Бист-Иста мы имели удовольствие наблюдать такие сцены: Милк ввязывается в перепалку, а Сапфир, одной рукой придерживая Кэнди Эппл, либо фангёрлит по своему господину, если тот имеет дело с мелкими сошками, неспособными нанести ему реальный вред, либо сам, не дожидаясь приказа, лезет вперёд, то и дело упрашивая Милка отойти и не лезть под удар в случаях, когда противник всё-таки представляет для него угрозу.

В этой безусловной преданности, в естественно (и практически моментально) возникающей реакции, помимо базовой необходимости слуги защищать интересы и безопасность своего лорда, чья жизнь по определению ставится выше твоей, я нахожу проблески некоторой импульсивности, обыкновенно не свойственной Сапфиру, что, в свою очередь, в лучших традициях ох*енно глубокой проработки Бист-Иста, оставляет место для более широкого толкования поведения Сапфира.

Начать, как мне кажется, следует с самых ранних этапов лора бистов, когда такая привычка могла начать формироваться. Позже распишу мой самый облобызованный в последнее время хэдканон.

Насколько я знаю, мы не располагаем каноничной информацией, когда именно Сапфир примкнул к Милку и был ли он знаком с ним как с Фаунтом. Самое раннее появление Сапфира — эпизод, когда прислужники Милка начинают сеять раздор в землях Бист-Иста, в том числе кошмарят рыцарей легиона Солта. Прискорбно это признавать, однако о степени приближенности Сапфира к Милку на тот момент достаточно трудно судить. Если разбирать ситуацию чисто внешне, то в манере звучания Сапфира нет отличий (по крайней мере, в английской озвучке! дайте мне знать, если в других версиях что-то иначе) по сравнению с Сапфиром из настоящего времени; спрайт, аналогично предыдущему пункту, у него совершенно дефолтный — даже количеством украшений не отличается! а ведь это во всех смыслах показатель статуса, — что может быть с равной долей вероятности как указателем на неизменность его положения, так и простой экономией ресурсов художников (тыща доп. спрайтов Милка для каждого последующего эпизода сама себя не отрисует).

По функционалу тоже не густо. Сапфир де-факто занимается тем же, чем и на момент появления Джинжербрейва — мастерски (по меркам внутриигровых реалий) распускает сплетни, морочит рыцарям головы и в целом прикидывается каким-то ноунеймом, т.е. _уже_ демонстрирует навыки актёрского мастерства. Именно то, что нам в данных сценах, по сути, показывают стандартный арсенал приёмов Сапфира, создаёт впечатление, будто он с самого своего камео был тем, кем он и является по сей день. Это немного путает и не позволяет внести достаточную ясность в контекст, ведь где-то на уровне ощущения сидит мысль, что миньоны, как и их бисты, должны были пройти через мощное становление, которое, допустим, осталось за кадром в силу их второстепенности для глобальной истории (а жаль!!!! та же система отношений с печеньками могла бы стать идеальным способом прокинуть лорные факты про интересного тебе персонажа, но, увы, служит просто затычкой с преимущественно балаканьем ни о чём).

Именно по причине возникновения этого устойчивого синдрома поиска глубинного смысла у меня сформировалось несколько зыбкое, однако достаточно предметное представление по части происхождения Сапфира и того, как причастность к Милку сделала из него нечто вроде высокофункционального невротика.

Итак, свой хэдканон я основываю на том факте, что Кэнди Эппл была рождена из первой лжи во всём печенькомире и, скорее всего, является её буквальным воплощением. Хотя имя виновника не называется, путём нехитрых умозаключений мы приходим к выводу, что первая ложь является изобретением Фаунта.

Уточню: сам акт возникновения лжи не был триггером к моментальному низвержению Фаунта и событием, которое отвратило от него частицу его соулджема, хотя именно так было принято считать до выхода ивента с его предысторией. Если приглядеться, то из этого же ивента мы узнаём, что падение имело место быть гораздо позже — когда смысловые махинации с ответами на задаваемые Фаунту вопросы вскрылись и привели к массовому бунту. Милка тогда чуть не подняли на вилы, в ответ на что он окончательно отверг свою личину Добродетели, встретив насилие ещё бОльшим насилием. Поэтому, когда речь идёт о лжи и Фаунте, у вас не должно формироваться впечатление о них как о каких-то взаимоисключающих понятиях. Фаунт долго сопротивлялся, прежде чем прибегнул ко лжи, и далеко не сразу встретил последствия этого выбора.

Подробнее о появлении лжи в мире печенья и о том, какую роль грехопадение Фаунта имеет в глобальном смысле, я напишу в отдельном посте, дабы не отходить от основной темы сейчас.

Конечно, мы должны учитывать, что нарратив любит нагонять загадочности и на каждом шагу подчёркивать, будто история происхождения Кэнди Эппл может быть очередной мистификацией. Однако, при всей своей напускной неоднозначности, никаких существенных иносказаний и прямых свидетельств об альтернативном происхождении Кэнди Эппл игра нам не предоставляет. Ровно как и не опровергает то, что воспитывал и растил её именно Сапфир.

Зафиксируем: утка про ложь на каждом шагу — это что-то вроде имиджа всего Лживого трио, их главная маркетинговая стратегия и, как ни странно, просто способ спрятать истину на самом видном месте. Когда нарратив мутит воду, вбрасывая неоднозначные утверждения о Милке, Сапфире или Кэнди Эппл, это практически наверняка правдивые сведения, в которых нас играюче приглашают усомниться, ведь не может же персонаж, тесно связанный с враньём, настолько легко раскрывать свои карты.

Принимая во внимание это обстоятельство, я предлагаю вернуться к описанному ранее факту, сопровождающему появление Кэнди Эппл на свет. Для воспитания она была отдана на попечительство Сапфира. Значит:

1) Сапфир существовал в поле зрения Милка ещё в то время, когда последний был Фаунтом;

2) Сапфир уже находился у него в подчинении, раз Фаунт имел право и возможность делегировать ему подобные задачи.

Более того, судя по степени оказываемого Сапфиру доверия (а ведь Фаунт вверяет ему ни больше ни меньше позаботиться о сохранении тайны совершённого им злодеяния), Сапфир уже тогда позиционируется достаточно ответственным и преданным Фаунту слугой. Это, на самом деле, до абсурдного легко закрывает сюжетные дыры в последующих событиях и объясняет упомянутый выше момент о (предположительно) изначально высоком положения Сапфира уже при Милке. Если он так хорошо зарекомендовал себя ещё на службе у Фаунта, не сдал его при первых признаках того, что дело пахнет жареным, то вполне закономерно, что отстраивающий новую Башню Милк сразу же наградит Сапфира за прежние заслуги. <з

Бонус для любителей семейной драмы. Можно дополнительно углубиться в рассуждения о том, что мотивировало Фаунта столь резко отодвинуть от себя Кэнди Эппл сразу после её рождения. Очевидно, для него это был страшно турбулентный период морального обеднения и постоянного стресса. К необходимости лгать Фаунта долго и постепенно склоняли обстоятельства, а также тягостная ноша собственных обязательств, с которыми он, по ощущениям, не справлялся, ибо печеньки попросту не понимали того, что Фаунт старался до них донести, либо неправильно пользовались этими знаниями. Получается, вопреки колоссальным стараниям и всяческим ухищрениям, призванным на службу из изначально педагогических соображений, созданием Кэнди Эппл Фаунт в очередной раз пришёл в тупик, не сыскав способа направить печенек на путь истинный. Он лишь культивировал новую обузу на свою голову. Имейджн: ты вертишься, как уж на сковороде, пытаешься "сделать как лучше", а в итоге получается чёрти что, и ты, помимо всего прочего, теперь ещё и отец нежеланного ребёнка. У тебя нет времени оценить плоды своих трудов, нет даже возможности восхититься самим фактом сотворения чего-то качественно нового, живого и разумного — это "новое" не является решением поставленной задачи, а значит, нерелевантно. Ты разберёшься с этим позже.

Кэнди Эппл по природе своей — совершенно чужеродное Фаунту существо (ложь отравляет, искажает и извращает истину, Фаунт — носитель и хранитель истины; Кэнди Эппл как персонаж ПЛОТНЕЙШЕ нашпигована мотивами отравы и яда, сладкой лжи и тд), наделённое бесконечно прелестным обликом благодаря его изобретательности, но не избавленное от своей разрушительной природы. Ведомый, полагаю, инстинктивным отторжением и нехваткой времени, Фаунт спихивает воспитание Кэнди Эппл на Сапфира. Ему совершенно ни к чему, чтобы о её существовании прознали извне и начали задавать вопросы; в конце концов, создание печенья — это не совсем юрисдикция Фаунта)))), её появление станет как минимум тревожным звоночком для окружающих о том, что он где-то и в чём-то злоупотребляет полномочиями, — сейчас, когда всё и так в подвешенном состоянии. Поэтому определение Кэнди Эппл под опеку доверенного слуги — вполне понятный ход.

Хочу сделать паузу и обратить ваше внимание на удивительнейший символизм. Милк спихивает свою первую ложь на воспитание тому, кто впоследствии становится его голосом, его пропагандистом и главным оратором его небылиц. Насколько уместно рассуждать о том, как действия добродетельного Фаунта повлияли на становление Сапфира пропагандистом Милка, если точно так же можно рассуждать о влиянии Сапфира на становление Фаунта Милком через терпеливое и планомерное взращивание его первой лжи? 🫠🫠 Кто знает; может, если бы рядом с Фаунтом был кто-то менее преданный, более принципиальный или трусливый, жизнь Милка вполне могла бы кончиться линчеванием и успешно свершившимся восстанием, а не резнёй и появлением бистов. Круговая порука: пока один вдохновляет второго, второй будет своим обожанием и верностью разделяемым идеалам удерживать первого на установленном пьедестале. Они друг друга стоят.

С переломного этапа восстания против Фаунта, с угрозы лишиться своего вдохновителя, на мой взгляд, и растут корни невротизма Сапфира.

Во-первых, его с Фаунтом к тому моменту связывают не только пресловутые трудовые отношения, но и доверенная на воспитание Сапфира Кэнди Эппл. Ууу, общая тайна, как волнительно. Тогда она должна была быть ещё совсем малышкой, если на текущий момент сюжета она всего-то в "позднем подростковом возрасте". Даже если Сапфир и прикипел к Кэнди Эппл по мере того, как их проведённое вместе время увеличивалось, то на первых порах она однозначно не могла быть для него ничем, кроме грома среди ясного неба, как и для Фаунта. То, что в первую очередь мотивировало Сапфира ухаживать за Кэнди Эппл, на мой взгляд не имело ничего общего с тёплыми братско-родительскими чувствами, возникшими гораздо позже из уже сформированной привычки; скорее, это была однозначная волевая установка, что он не имеет права объебаться, раз уж это поручение от самого Фаунта.

Мы также можем предположить, что одержимость Кэнди Эппл Милком — это не только следствие достаточно травматичной ?родительской? депривации в раннем возрасте и её собственных бзиков, но и отражение глубочайшей привязанности к Милку самого Сапфира, которую он осознанно или не очень привил Кэнди Эппл, обращаясь с ней как с проектом, который ему необходимо сдать Фаунту в лучшем виде. Иными словами, по тому, насколько мощно тяготеет Кэнди Эппл к Милку сейчас, когда все вложенные в неё установки проигрываются сполна, мы можем предположить, насколько сам Сапфир сходил с ума по Милку, пока Кэнди Эппл была в сенситивном периоде и впитывала его проповеди, словно губка. Недаром пример старших является основой поведения детей.

Во-вторых, непоколебимую преданность и нервы Сапфира начинает испытывать весь тот ужас, который, наконец, захлёстывает Фаунта. Сначала — восстание. Гнев толпы, безликой и бездумной. Со стихийным восстанием невозможно договориться — ему необходимо выдать козла отпущения, повинного во всех бедах, принести его в жертву взамен на перемены к лучшему. Выстоять при таком давлении, не поддаться панике и не сболтнуть лишнего, умудриться, ко всему прочему, уберечь малолетнего ребёнка, чья тайна происхождения может по неосторожности переключить внимание разъярённых печенек уже на вас, это недюжинная удача и безупречный расчёт. Правда, надо понимать, что именно эта ставка на выживание и сохранение жизни Кэнди Эппл, скорее всего, вынудила Сапфира держаться как можно дальше от местоположения Фаунта, что абсолютно точно добавило ему тревоги за сохранность своего господина и некоторой беспомощности в связи с невозможностью бросить Кэнди Эппл. Я уже не говорю о том, какой мрак должен был одолеть Сапфира, когда восстание подожгло библиотеку/первую Башню. Наблюдение за тем, как разрастается огонь, невольное перебирание догадок — одна хлеще другой, — и всё это под соусом долгого, бесконечно тягостного ожидания наверняка трагичной развязки, ведь Фаунт не был создан для боя или изнурительных противостояний, как Солт или Спайс. Ведь Фаунт такая чистая, такая ранимая душа. Ведь Фаунт...

Где-то здесь наконец-то кончается подводка, и я могу со спокойной душой вернуться к тому, с чего мы начали. Хрупкость Милка и насколько тесно с этой хрупкостью знаком Сапфир.

По логике вещей впервые Сапфир вынужден столкнуться с ней лицом к лицу именно в тот момент, когда личина Фаунта окончательно догорает вместе с первой Башней. Я уверен, что номинально, будучи приближенным слугой, он и так имел представление о деликатной конституции своего господина: как скоро тот выдыхается, бродя от стеллажа к стеллажу с кипой свитков в руках; как часто ему требуется подносить крепкого, сладкого чаю или прохладительные напитки в зависимости от перепада температур и смен погоды за большим витражным окном; как тяжело Фаунт засыпает в свободные от службы часы и с каким трудом ему даётся спуск и подъём с горы для регулярного обхода своих владений.

Если бы этого жертвенного, смиренного Фаунта действительно загнали бы в угол и успели порубить в салат, сжечь, повесить или четвертовать, Сапфир без устали собирал бы его по кускам под покровом ночи, кое-как ориентируясь на пепелище библиотеки с помощью эхолокации. Он косил бы под обыкновенного мародёра, стянувшегося сюда из жажды нажиться на богатствах покойного мудреца, пока искал бы его, утоптанного в землю; он терпеливо складывал бы обрубки конечностей в корзину, как кусочки пазла, сглатывая подступающую тошноту от каждого неудачного прохруста вывернутой под кривым углом косточки. Он нашёл бы его голову с извалянными в грязи волосами и осторожно спрятал бы её себе под плащ. Он ходил бы к Башне, сколько потребуется, чтобы сшить Фаунта заново, по памяти, и не побрезговал бы даже добавить недостающих частей от себя самого, если бы на то пошло дело.

Болезненная память о жертвенности Фаунта, знание, какой ценой ему давался тот сизифов труд, что загнал его в могилу, готовность последовать за ним куда угодно теперь, когда их — ведь он тоже верил и немало положил у алтаря его идеалов — прежний мир рухнул по вине глупцов, что не смогли с должной благодарностью отнестись к сакральной чистоте его помыслов — это то, что не даёт Сапфиру бросить Милка ни в одном из множества сценариев. Он стал свидетелем краха неприкосновенности своего господина и того, какой малости потребовалось, чтобы разрушить всё, над чем старался Фаунт. Сапфир понимает, что допустить повторения трагедии нельзя. Просто нельзя. Милк не переживёт второго такого удара, а ежели не станет Милка, то не будет места и для него. А Кэнди Эппл...

Сапфир видит, как сокрушительное потрясение меняет сострадательное и тяготеющее к идеализму сердце Милка до неузнаваемости. Там, где у Фаунта временами могла проскользнуть застенчивость по части своих уязвимостей как о свидетельствах недостаточной мужественности, у Милка наступает сплошное ожесточение и отрицание наличия таковых. Он заявляет, что был глуп, позволяя обывателям говорить с ним на равных; был наивен, доверчиво открывая миру свою спину. Теперь он сбросил с себя оковы вверенной ему миссии и вознёсся над бренным замыслом ведьм, стал недосягаем для всякой ползучей твари, а значит, неуязвим к любым нападкам. Он бог, оторванный от земли и восседающий на вершине своей Башни. Это не мир отверг его, а Милк отверг его, неблагодарного и обречённого на страдания по вине собственной слепоты.

Милк конструирует образ, способный вместить все его осколки, удержать его коллапсирующий под весом собственных открытий разум. Он высмеивает свои прежние тревоги, пока не у него не надрывается голос; устраивает целые представления, жестикулирует на сцене так активно, так резко вздёргивает подбородок, хохоча и отвешивая издевательские поклоны зрителям, что у него трескаются и расходятся швы, удерживающие голову на плечах. Сапфиру, чьими руками швы и были вышиты, дурно от этого зрелища. Фаунт не был создан для подобных кривляний. Фаунт был мягким и изящным; его тело — звёздное серебро и бледный лунный свет, чистые первородные материи. Чем больше Милк старается убедить обитателей Башни в своём бесстрашии, тем сильнее он истязается этой игрой, буквально выдавливая из себя эпатаж, достойный аплодисментов.

Не в силах оставаться равнодушным к его умопомешательству, Сапфир становится тем, кто начинает подыгрывать первым. Он вскакивает с насиженного места и взрывается овациями, несдержанно восклицая, какой господин Шадоу Милк потрясающий. Он желает лишь одного — насытить бездну на месте вдребезги разбитого сердца Фаунта этим признанием и восхищением; что угодно ради одной-единственной мечты — отсрочить окончательное разочарование Милка в своих подданных и неминуемое угасание звезды, некогда бывшей самой яркой на небосводе Бист-Иста.

Сапфир принуждает следовать своему примеру всех и каждого, накрепко впиваясь в вожжи общественных настроений обитателей Башни. Милк распорядился бы высечь розгами любого, кто посмел бы не то что говорить — смотреть на него как на хрустального, требующего поддержки и защиты. Время идёт, и он методично избавляется от никчёмных печенек в рядах своих последователей, окружая себя вместо них аморфными творениями разбушевавшегося воображения: кроликами с трубами и копьями, кентаврами, причудливыми слизняками, совоподобными гуманоидами. Безвольными и верными ему каждой клеточкой своих тел болванчиками, поставленными на контроль, все как один внимающими примеру Сапфира.

Примечательно, что именно в этой атмосфере нескончаемого карнавала безумств и растёт Кэнди Эппл, становясь одним из самых главных лиц пропаганды Сапфира, названной принцессой Башни. Ей по большей части неведома история, таящаяся за шуршащим фантиком; неведомы жертвы, которые устилают порог Башни и мощёные дорожки к её воротам. Кэнди Эппл с радостью упивается раздутым величием Милка и грандиозными обещаниями новой жизни. Она наконец-то вырвалась из-под удушающей опеки Сапфира, приблизилась к своему создателю, а он оказался самым главным, самым могущественным печеньем во всём мире — таким, каким она его и представляла! — и важнее этого не может быть ничего на свете.

Сапфиру остаётся только стиснуть зубы.

Всякий раз, когда Милк желает побахвальствовать, позабавиться с какой-нибудь мелкой сошкой, продемонстрировать остальному миру чудовищную силу Зверя, он галантно уступает дорогу своему господину, оставаясь лишь наблюдателем в тени его величия.

Всякий раз, когда Милк оступается, рассеянно чертыхается и выдыхается, Сапфир всплывает поблизости, придерживая своего господина за плечи, мягко выпрашивая разрешения покончить с начатым вместо него.

Всякий раз, когда Милк покрывается испариной и начинает растекаться, свистяще задыхаясь, исходя шипением раздувшей капюшон кобры, Сапфир с готовностью марает руки о лунную скверну, собирая чернильные подтёки и вплетая их обратно в его волосы, выделяя лишь минутку на то, чтобы жестоко разделаться с причиной ажитации своего лорда. Его трясёт, когда он врезается когтями в тело безликого противника, вбивает тупым наконечником посоха его рёбра внутрь.

Когда ему выдаётся свободное время, Сапфир лично чинит одежды Милка и выкрахмаливает его воротнички; он носит его голову верхом на синей подушке в те страшные, траурные дни, когда Милк её окончательно теряет, и пристально следит за тем, чтобы безупречная осанка его сосуда никогда не ослабевала, штырь позвоночника не складывался гармошкой и не надламывался изнутри. Быть может, он также следит за состоянием его ногтей и блестящих мраморных шариков на месте глазных яблок. Сдувает с Милка пылинки. Скрупулёзно склеивает трещины, неизменно появляющиеся на месте активного трения шарниров. Пережёвывает для него яблоки, если господину Милку слишком хлопотно этим заниматься, и регулярно принимает внутрь яды, адресованные Милку; чаще даже пьёт их прямо у него из рук, забавляя лорда Башни своей пёсьей натурой, согласный сожрать горсть волчьих ягод просто так, по приказу.

Сапфир костями ляжет за то, чтобы его благословенный господин, покойный Фаунт и царствующий Шадоу Милк, никогда более не чувствовал себя смертным и загнанным, распятым перед лицом фатума в день, когда горела библиотека, а его не было рядом, чтобы принять все мучения на себя.