считай до трех

Руслан стоит у окна. Правая ладонь прижата к холодному стеклу, левая в кармане джинсов. Он смотрит вниз, на пустую улицу. Фонарь мигает раз в три секунды. Тушенцов считает, раз, два, три. Потому что если считать, можно не думать о том, как Илья сидит на диване у него за спиной и смотрит в его затылок так, что у шатена мурашки по позвоночнику.

Коряков сидит на краю дивана. Локти на коленях, пальцы сплетены в замок. Он не сводит глаз с линии плеч парня, с того, как футболка натягивается на лопатках, с того, как Рус чуть наклоняет голову вправо его привычка, когда он нервничает. Коряков замечает эту привычку. Как и то, что Руслан дышит слишком ровно. Слишком контролируемо. Значит, внутри у него всё горит.

— Ты сегодня флиртовал с Соней, — говорит темноволосый. Голос низкий, хриплый, он не спрашивает, он констатирует. Шатен не оборачивается. Его большой палец скользит по стеклу оставляет мутный след.

— Флиртовал, — подтверждает он. 

— На людях. — Слово «на людях» повисает в воздухе. Они оба знают, что оно значит: «там, где я могу притворяться, что ты мне не нужен».

— И что? — Коряков подаётся вперёд. Его колени почти касаются журнального столика. Пальцы разжимаются, потом снова сжимаются. 

— Ты получил удовольствие? — Кареглазый медленно поворачивается. Медленно, потому что если сделать это быстро, он сорвётся. Он знает себя. Он видит, как Илья сидит на диване, весь сжатый, готовый к прыжку, и его зелёные глаза в полумраке горят как у зверя.

— Я смотрел на твою руку, — говорит Руслан. 

— У неё на колене. — Он делает шаг от окна, и половина расстояния между ними исчезает.

— Ты всегда на неё смотришь, — Коряков встаёт с дивана. Встаёт резко, будто его подбросило пружиной. Он на полголовы ниже Руслана, но сейчас это не имеет значения. 

— Ты всегда смотришь на неё, когда она ко мне прикасается.

— Я смотрю не на неё, — Шатен делает второй шаг. Теперь между ними метра полтора. Он чувствует запах Ильи, гель для душа, мята, и что-то ещё, своё, родное, от чего у Тушенцова внутри всё переворачивается. 

— Я смотрю на тебя. А на неё, только когда ты даёшь ей то, что должно быть моим. — Тишина. Илья сглатывает. Его кадык двигается, шатен видит это. Видит, как дергается жилка на шее Корякова, как его ноздри чуть расширяются.

— Что должно быть моим, — повторяет зеленоглазый. Он произносит это как утверждение, но в голосе дрожит вопрос. — Что именно, Руслан? — Шатен подходит ещё ближе. Теперь между ними полметра. Он видит каждую ресницу Ильи, видит, как зрачки расширяются, как тени падают на скулы.

— Ты, — говорит Руслан. 

— Твоё внимание, твои прикосновения, твоя улыбка. Всё, что ты показываешь другим на самом деле моё. — Коряков делает выдох. Громкий, шумный, будто его ударили в грудь.

— Мы не встречаемся, — говорит он.

— Я знаю, — Тушенцов поднимает руку, но не касается. Останавливается в сантиметре от плеча Ильи. 

— Мы даже не говорили, что между нами что-то есть.

— Мы не говорили, — Коряков перехватывает его запястье. Сжимает. Сильно, до белых пятен на коже. 

— Мы это просто делали. — Кареглазый смотрит вниз, на пальцы Ильи, сжимающие его запястье. Смотрит, как побелели костяшки. Потом поднимает глаза.

— Тогда какого хуя ты ревнуешь? — Коряков дёргает его за запястье резко, почти грубо. Рус делает шаг вперёд по инерции, теперь они почти вплотную. Грудная клетка Корякова касается плеча Руслана.

— Потому что я еблан, — говорит темноволосый. Его голос срывается на шёпот. Он наклоняет голову, его рот оказывается у виска Руслана. 

— Потому что я хочу, чтобы ты принадлежал мне, даже если у меня нет на это прав. — Шатен чувствует его дыхание на своей коже. Тёплое, прерывистое. Он закрывает глаза на секунду. Позволяет себе просто быть в этом в том, как Илья пахнет, как его пальцы всё ещё сжимают запястье, как его голос вибрирует где-то внутри Тушенцова.

— А ты думаешь, я не хочу? — Рус открывает глаза. Он не отстраняется, наоборот, чуть наклоняет голову, чтобы коснуться щекой виска Ильи. 

— Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на других, когда я рядом? Как ты специально садишься так, чтобы не касаться меня, хотя мог бы?

— Я не могу касаться тебя там, — Коряков дышит тяжело. Его пальцы разжимаются на запястье, но он не убирает руку, просто сдвигает её на предплечье, на локоть, поглаживает через ткань футболки.

— Я знаю, — Шатен открывает глаза. Он смотрит в стену за спиной Ильи, потому что не может смотреть ему в лицо, иначе всё рухнет. 

— Но ты мог бы хотя бы смотреть на меня так, как смотришь сейчас. А не делать вид, что я пустое место.

— Ты не пустое место.

— Тогда докажи. — Коряков замирает. Весь. Напряжение пробегает по его плечам, по рукам. Он отстраняется на полшага,, теперь они снова смотрят друг на друга. Зелёные глаза впиваются в карие. Между «нельзя» и «хочу». Между страхом и голодом.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — голос зеленоглазого, хриплый, почти неразборчивый. Его пальцы всё ещё на локте Руслана, чуть сжимают и отпускают. И сжимают.

— Ничего, — Шатен качает головой. 

— Просто скажи правду.

— Какую?

— Скажи, что я тебе нужен. Скажи, что ты не можешь без меня. Скажи это вслух, Илья. Хотя бы раз. — Коряков молчит. Его челюсть двигается, он сжимает зубы. Кадык дёргается. Пальцы на локте Тушенцова сжимаются сильнее до боли, до отпечатков, которые останутся наутро.

Руслан ждёт. Три секунды. Пять. Десять. Счёт идёт в голове, он снова считает, потому что если не считать, он начнёт умолять, а этого он не может себе позволить.

Пятнадцать секунд.

Руслан отворачивается. Делает шаг назад, освобождая локоть из захвата Ильи. Идёт обратно к окну. Ладонь снова прижимается к стеклу. 

— Всё, понял, — говорит Руслан. Голос ровный, спокойный,и от этого ещё страшнее. 

— Не надо.

— Руслан.

— Всё, я сказал. Забудь.

Тишина. Только тикают часы на стене. Илья смотрит на спину Тушенцова. На то, как напряжены его лопатки, как побелели костяшки пальцев, прижатых к стеклу.

Коряков делает шаг. Потом второй. Подходит со спины, кладёт руку на плечо шатена, тяжело, требовательно. Пальцы впиваются в ткань футболки, сжимают так, будто боятся, что Руслан исчезнет.

— Повернись, — говорит зеленоглазый.

— Нет.

— Повернись блять. — Илья разворачивает его сам за плечо, резко, почти грубо. Шатен вскрикивает от неожиданности, его спина ударяется о стекло, за которым ночная улица и мигающий фонарь.

Они смотрят друг на друга. Коряков тяжело дышит. Его пальцы всё ещё на плече Руслана, сжимают так, что шатен чувствует каждый палец отдельно.

— Ты нужен мне, — говорит Илья. Каждое слово отдельный удар. 

— Ты мне нужен так, что я не могу спать. Я не могу смотреть на других. Я не могу делать вид, что ты просто один из них. Ты не просто один из них. Ты — тот, из-за кого я нарушаю все правила. Понял? Ты это хотел услышать? — Руслан смотрит в его глаза. Зелёные влажные, бешеные, с расширенными зрачками. Он видит, как быстро вздымается грудь Ильи, как дрожит его нижняя губа.

— А теперь ты, — выдыхает Коряков.

— Что я?

— Скажи, что я не один. — Шатен поднимает руку. Медленно, так медленно, будто ему больно двигаться. Касается пальцами щеки Ильи гладкой, горячей, с лёгкой щетиной, которую он так любит чувствовать губами. Его большой палец скользит по скуле Ильи, почти ласкает.

— Ты не один, — шепчет Руслан. 

— Я всегда здесь, даже когда делаю вид, что ненавижу тебя, даже когда я ухожу,  Только потому что без тебя мне никак.

— Никак — это как? — Илья наклоняет голову, утыкается лбом в лоб Руслана. Их носы почти соприкасаются. Дыхание смешивается тёплое, частое.

— Никак это пусто, — говорит Руслан. 

— Это когда я смотрю на всех и вижу только твоё лицо. Это когда я просыпаюсь и первая мысль ты. Это когда я не могу дышать, если ты злишься на меня. — Младший закрывает глаза. Его рука скользит с плеча Руслана на шею пальцы зарываются в волосы на затылке.

— Мы не можем, — шепчет Илья.

— Ты знаешь, что мы не можем.

— Знаю.

— Нас увидят. Кто-нибудь увидит, поймёт, расскажет.

— Знаю.

— Это разрушит всё, Руслан. Всё, что мы строили. — Руслан закрывает глаза. Его рука всё ещё на щеке Ильи, поглаживает, успокаивает, хотя сам он не спокоен ни на секунду.

— Я всё знаю, Илья. Я знаю про каждого, кто нас увидит. Я знаю про всё, что мы потеряем. — Коряков открывает глаза,

смотрит на Руслана в упор. Зелёный плавится в темноте.

— Тогда почему мы не останавливаемся? — Тушенцов проводит большим пальцем по нижней губе Ильи. Медленно, невесомо, будто пробует её на вкус. Коряков вздрагивает,его губы приоткрываются, дыхание сбивается.

— Потому что, — говорит Руслан, 

— я хочу, чтобы ты остался. Даже если это разрушит всё. Даже если завтра мы будем ненавидеть друг друга. Сегодня я хочу, чтобы ты был мой. Только мой.

Илья смотрит на него. Долго. Так долго, что у Руслана пересыхает во рту он видит, как в зелёных глазах что-то ломается. Последняя стена, последний барьер, последнее «нельзя», оно трещит и рушится, как лед на реке весной.

— Мы уже не сможем остановиться, — говорит темноволосый, и в его голосе нет вопроса. Только констатация, только принятие неизбежного.

— Не сможем, — Руслан кивает, медленно, устало, почти обречённо.

— И это наша ошибка.

— Наша. — Илья целует его. Не нежно, не аккуратно грубо, жадно, с прикусом. Его пальцы сжимают волосы Руслана на затылке, тянет на себя, заставляет запрокинуть голову. Тушенцов отвечает мгновенно, его руки обвиваются вокруг талии зеленоглазого, притягивают так, что между ними не остаётся ни воздуха, ни света, ни всего того, что они должны были бы чувствовать вместо этого.

Илья кусает его за губу, почти до крови, почти до боли. Руслан стонет тихо, в самый рот Корякова, и от этого звука Илья теряет последний контроль. Он одной рукой всё ещё в волосах Тушенцова, второй, прижимает его за талию к стеклу, наваливается всем телом, будто хочет продавить, войти, остаться внутри.

Руслан выдыхает в поцелуй, пальцы скользят под футболку Ильи кожа к коже, горячо, мокро от испарины.

Младший отрывается первым. Тяжело дышит, опирается лбом о лоб Тушенцова. Его глаза закрыты, но зелёное всё равно просвечивает сквозь ресницы.

— Я ненавижу тебя, — говорит он в губы Руслана, словно проклятие. Тушенцов касается его губ кончиком языка пробует, дразнит.

— Я знаю.

— Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня хотеть тебя. — Руслан смотрит на него снизу вверх, потому что Илья нависает, потому что Тушенцоы прижат к стеклу, и это единственное положение, в котором он позволяет себе быть уязвимым.

— Я тоже себя ненавижу, — говорит он. 

— Я ненавижу, что не могу остановиться. Что я каждый раз прихожу к тебе, хотя знаю, что должен бежать. 

— Тогда мы квиты, — выдыхает Коряков.

Руслан смеётся тихо, на выдохе, почти беззвучно. Обнимает Илью за шею, притягивает ближе, утыкается носом в его висок.

— Квиты, — соглашается он. Они стоят так. В гостиной, у окна. Уличный фонарь мигает, но Тушенцов больше не считает. Потому что Илья дышит в его шею, потому что его руки обнимают так, будто Руслан, единственное, что у него есть. Потому что слова «нам нельзя» для них уже давно не имеют значения только ритуал, только прелюдия к тому, что они всё равно сделают.

Илья отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть Руслану в глаза.

— Останься, — говорит он. Не просит. Констатирует. Шатен прикусывает губу там, где Илья её прокусил. Чувствует металлический привкус крови.

— Я не уйду, — отвечает он. 

— Даже если попросишь.

— Я не попрошу.

— Знаю.