" сan we pretend?
. . . Декабрь за окном размывает мир в невыразительное месиво, похожее на серую воду из-под акварели; ухваченная в секонд-хенде за каких-то пятнадцать долларов куртка полностью отбила свою цену, рискуя отойти в мир иной с дыркой в кармане и абсолютной беспомощностью перед пятьюдесятью по Фаренгейту. Из-за тонкой ткани нудная, пронизывающая морось вместо дождя залезла куда-то слишком глубоко: под кожу, в натягивающие её от сомнительного рациона кости.
Города сплетаются и врастают друг в друга, как метастазы, и к третьему месяцу побега в клетку превращается весь штат. Аз, честный в упрямости прежде всего перед собой, бежал от этого осознания столько, сколько мог — но слишком далеко всё равно не получилось.
Пальцы уже трижды набирают сообщение и стирают его: слова оказываются либо слишком высокомерными, либо слишком жалкими. В конце концов, Азраил вытаскивает из себя, словно ржавый гвоздь из христовой плоти, просто факт —
«Тако Белл на выезде из Олимпии. Аз».
Сообщение уходит с незнакомого номера на номер противно-знакомый, превращаясь в одну галку доставки. Азраил блокирует телефон и устало откидывает с лица отросшие грязные кудри: теперь остаётся только ждать. Или не ждать. Ожидание — это вообще довольно унизительное мероприятие: ему пришлось бы вздрагивать и напрягать взгляд при каждой тачке, сворачивающей с авеню на парковку; пришлось бы искать в стекающих потоках воды знакомые очертания. Пришлось бы думать: а что, если он не приедет? Что, если прочитает и просто усмехнётся, и будет прав, бесконечно, стопроцентно прав?
Но Азраил не ждёт. Не потому, что это унизительно. Он подтягивает ноги, путается в ставших свободнее джинсах; запахивает куртку, внешне наверняка напоминая забредшего погреться бездомного. Какая-то миловидная девчонка нервно оглядывается на него из-за другого столика — и это вызывает в нём меньше смущения, чем бессильная просьба забрать отсюда.
Это вызывает в нём ни-че-го.
Под рёбрами, вместе с тихим дыханием, от которого тоже не выходит согреться, образуется не злость, не отчаяние и даже не усталость — что-то топкое, бесформенное, широкое, но бессмысленное. На такой почве пустым семенем пролетают обрывки фраз, которые обязательно стоило бы выкинуть в лицо Микаэлю, если тот приедет — дерзкие, оправдывающие, язвительные. Аз знает, что всё это ложь, а правда проста и уродлива:
снаружи оказалось страшнее.
Азраил не ждёт. Не ждёт, как не ждёт спасения всякая паства; паства за него молится.
Дверь забегаловки звенит слишком жизнерадостным для этого дня колокольчиком. Он выходит под дождь, не ускоряя шаг, и вода мгновенно пропитывает тонкий капюшон.
Тёплый, сухой воздух салона, пахнущий тошнотворной альпийской свежестью, бьёт в лицо, когда Азраил вползает на пассажирское кресло. Микаэль, сидя за рулём, в мутной оптике кажется не изменившимся, как константа. Чистый воротничок, холёный вид, прямой, несуетливый взгляд куда-то сквозь лобовое стекло, где дворники монотонно смахивают воду. Ни торжества, ни презрения; только отвратительное спокойствие и сосредоточение, будто у водителя скорой, везущего тяжело больного, но обезличенного пациента.
Азраил хлопает дверцой, окончательно, бесповоротно отрезая себя от жуткого мира снаружи.
Дождь сразу становится тише,
и в салоне воцаряется плотная, давящая тишина, нарушаемая лишь шумом мотора, шуршанием шин по мокрому асфальту и мерным стуком дворников. Аз утыкается лбом в окно, ничего не говоря. В любой другой ситуации было бы уместно сказать что-то колкое. Что-то типа: «Что, сверху не благословили на более крутую тачку?» — или — «Не боишься, что тебе золотую ложку в заднице пару раз прокрутят, когда узнают, кому помогаешь?» — или — «Ты мне помогаешь? Ты м н е помогаешь?»
Но слов не было. Он не спрашивал, почему Микаэль всё же приехал. Не спрашивал, что говорил отчим и другие после его исчезновения. Не спрашивал, что будет дальше. Микаэль не спрашивал, где он был. Не спрашивал, почему вернулся. Не говорил ни «я же предупреждал», ни «рад, что ты одумался».
Он просто вёл машину.
Тепло из дефлекторов обволакивает его; на спине и плечах оттаивает холод, принесённый с улицы, из мира за стенами секты. Сырого, неприветливого мира, с которым, на самом деле, Азраил справился бы, будь он кем угодно, кроме самого себя. Но его бунт был глупой, раздражающе-детской вспышкой, не стоящей даже обсуждения — Аз укрепляется в этой мысли, когда впервые за много месяцев чувствует что-то вроде облегчения.
Страшного, горького, противного облегчения заключённого, который, сбежав, сам вернулся и постучал в дверь тюрьмы. У него была свобода, но на свободе он был ничем. А здесь у него хотя бы осталось имя.
Азраил.
Ангел смерти.
Дорога впереди теряется в дождевой пелене; он закрывает глаза, подставляя лицо тёплому потоку воздуха из дефлектора, и позволяет этому имени снова пустить свой отравленный корень внутри.