самораскрываться или скрываться?

Идея самораскрытия аналитика многих пугает. И я сейчас не говорю даже о приверженцах строго классического подхода, там как раз все понятно, там и не должно быть никакого самораскрытия (хотя оно, конечно есть, ибо его не может не быть в принципе, но это немного другая история, эпистемологическая). Нередко, когда я где-нибудь рассказываю о том, что самораскрытие в реляционном психоанализе - это вполне легальная опция, возникает такой вопрос: а не может ли это травмировать пациента? Это вопрос уже не из классической аналитической позиции. Там речь не о травмировании, а о схлопывании фантазий пациента, о препятствии развитию переноса. 

Ну вот, про травмирование. Что тут сказать? Я обычно отвечаю: а почему вы не беспокоитесь о том, что можете травмировать пациента тем, что не раскрываетесь? Закрытость терапевта может быть не менее травматична, но об этом обычно мало кто тревожится. 

Хотя я уверена, что пострадавшие от закрытости есть. Но, возможно, что они не всегда даже и осознают это, потому что это привычная позиция, она ассоциируется с «правильным» психоанализом. И травма если происходит, то тут же подвергается диссоциации. 

Недавно я наткнулась на статью Адриано Буглиани, в которой он описывает свой опыт терапии у такого «закрытого» аналитика. Приведу здесь несколько выдержек.

«Причина, по которой я все еще думаю об этом анализе, заключается в том, что в течение очень долгого времени я испытывал мучения из-за отношений с аналитиком, в которых я глубоко страдал, - отношений, которые, боюсь, в каком-то смысле нанесли мне микротравму. 

 Я страдал от его анонимного и воздержанного аналитического стиля. Неудивительно, что его скрытность была очень похожа на ту черту характера моего отца, которая также причиняла мне страдания из-за того, что он запрещал мне задавать ему вопросы. Без сомнения, эта первая терапия помогла мне освободиться от отца, но теперь я также понимаю, каким образом эта же терапия способствовала тому, что я не освободился от отца, и это потому, что Фабрис был очень похож на него в своем сокрытии, никогда не позволяя своей подлинной личности открыто участвовать в нашем терапевтическом процессе.» 

«Я уверен, что он действовал добросовестно, потому что он высоконравственный человек и проделал со мной отличную работу, но только в рамках одноперсонного анализа.»

«Только недавно я начал понимать, что травматические состояния - это не состояния покорности, это зоны несуществования внутри нас, потому что мы были уничтожены травматическим опытом. Как я могу бунтовать, если я не существую? »

«Состояние самости, которое не осознается и на которое не реагирует понимающий и сопереживающий другой человек, имеет тенденцию не существовать (Бромберг, 2006) как живая и законная часть внутренней жизни человека. Фабрис, вероятно, полагал, что общение со мной помешает проявлению моего бессознательного материала. По этой причине мне не дали возможности подробно рассказать о той стороне моего взаимодействия с ним, моим отцом и самим собой, которую нельзя было просто интерпретировать, но которую нужно было действительно разыграть с ним.» 

«Часть моего сознания буквально не существовала в этих отношениях — изгнанный и пристыженный ребенок - часть меня, которая была подавлена высокомерным отношением моего отца ко мне. У меня были идеалистические представления о встрече с моим самым первым психоаналитиком и эти представления вкупе с моим глубоким стремлением к более доброму и любящему отцовскому общению с Фабрисом не позволяли мне найти какую-либо часть моего сознания, которая позволила бы мне бороться за свое право голоса в аналитических отношениях. В то время я не знал об этой изгнанной части себя и не испытывал никаких эмоций, связанных с этим. Такова природа травмы развития.»