safe place

Неказистые, кривые домики с серыми, никогда не знавшими краски стенами и давно не мытыми окнами у самой земли тесно жмутся друг к другу, слабо освещаемые лишь луной, выглядывающей из-за проплывающих по беззвездному темному небосклону облаков. Утомленные прошедшим днем, они погружаются в долгожданную сонную тишину, прерываемую копошением крыс у мусорных баков, шорохом разбросанных по треснувшему и выцветшему асфальту пластиковых оберток да журчанием воды в заржавевших трубах. Курён, самый отвратный район столицы, о котором стыдливо предпочитают не вспоминать, утопает в поистине невыносимом смраде гниющих отходов, что каждый, проходя мимо, торопится прикрыть нос рукавом или приложить к нему ароматизированную салфетку, но все попытки оказываются тщетны – застарелая, въевшаяся вонь так просто не уходит, а службы контроля сами предпочитают обходить это захолустье стороной. Бедняги, проигравшие в жестокой борьбе против невообразимо высокого ритма жизни Сеула, вынуждены прозябать здесь в откровенной нищете с осознанием, что на помощь им придут разве что благотворительные организации.

Перепуганный жирный грызун с лоснящейся шерстью выпрыгивает из-под бака, в котором искал себе пропитание, с зажатым в пасти огрызком почерневшего яблока, как только в него с оглушительным грохотом врезается человек. Мужчина хватается за крышку, но, оступившись, неуклюже падает наземь, погребенный под зловонным содержимым контейнера. Не успевает он опомниться, как тело его мгновенно обвивают неприятно липкие белесые нити, похожие на сахарную вату, и небольшой складной нож, который он успел вытащить из переднего кармана потертых джинсов, выпадает из его пережатой руки. 

– Что это за жижа? – разъяренно восклицает он и принимается вертеться в склизких, разлагающихся объедках, еще больше путаясь в крепко заковавшей его субстанции.

– Это не жижа, а паутина, – насмешливо говорит возвышающийся над ним незнакомец, скрывающий лицо под маской с огромными светлыми лоскутами на месте глаз и нашивкой в виде длинноногого паука на груди, обтянутой красным в тонкую сетку костюмом, кажущимся почти черным в такой час. – Высококачественная, между прочим, собственного производства.

– Ты тот клоун в трико из новостей, что ли? – хрипит мужчина и, как и многие отморозки, подобные ему, с презрением сплевывает на асфальт. – Паукочеловек, или как там тебя. 

– Человек-паук, попрошу, – тот самодовольно хмыкает, складывая руки на груди. В ожидании уже осведомленного патруля стоит немного потянуть время, а поболтать об отвлеченном он всегда горазд, да и настроение для ведения беседы подходящее. – Крутое имя мне придумали, правда? Вид не уточняли, но можем выбрать сейчас. Как насчет лейкопаутинного паука? Ты знал, что яд его содержит атракотоксин? Это чертовски мощный нейротоксин, который поражает нервную систему и приводит к повышенному артериальному давлению и отеку легких, а еще…

– Да плевать, – перебивают его резко. – Отпусти меня, урод.

– Как грубо, – он театрально прикладывает ладонь к груди и легко крутит другим запястьем, заклеивая чужой рот сгустком паутины, чтобы нарушитель в своих потугах освободиться не разбудил отдыхающих жителей. – Будешь послушным мальчиком и полежишь тут до приезда полиции.

Желанная экскурсия, устроенная «Коми Инкорпорэйтед», лучшей в стране компанией, занимающейся генетическими разработками и исследованиями в сфере биологических модификаций, для студентов биохимического факультета Сеульского национального университета, обернулась для извечно неудачливого Хан Джисона укусом сбежавшего из лаборатории мутировавшего паука и бременем непрошенных и тяжело контролируемых способностей, появившихся вместе с ним. У него были все возможности обратить проклятье в превосходство над остальными, чем не преминули бы воспользоваться личности более беспощадные в своих интересах. Однако, не лишенный жажды справедливости для сограждан, страдающих от бездушной, подкупленной системы правосудия, он, лелея в сердце призрачные образы улыбающихся ему родителей, также ставших жертвами ее бесчинств, сквозь плотный туман едкой скорби применение дарованным ему волею случая способностям все-таки отыскал. Глупо надеяться искоренить всю преступность в столице, но помощь в избавлении от таких, как этот вор, распростертый пред ним на земле, вряд ли будет излишней. При всей своей нелюбви к паукообразным призвание Джисон все-таки нашел. Многие ночи проводит он теперь на плоских крышах безмолвных небоскребов, настроив переносной радиоприемник на полицейскую частоту, отсыпается на перерывах между парами – необходимые лишения ради теплящегося в груди торжества после очередной удачной потасовки с грабителем или насильником, который благодаря его стараниям отправится за решетку. Даже к постоянным синякам и царапинам можно привыкнуть, да и заживают они быстрее – прелести сверхъестественной регенерации, намного превышающей человеческую.

Заслышав вой сирены приближающегося патруля, Джисон оборачивается в нетерпении. Вздрогнув от пронзившего тело, подобно извилистой молнии, электрического заряда, от которого волосы на руках встают дыбом и болезненно тянут облаченную в спандекс кожу, он внимает предупредительному визгливому скрежету, бьющему по вискам, и отходит в сторону как раз вовремя. Сопровождаемая громким хлопком пуля задевает бок по касательной, окончательно рассеивая пелену наивности, помутнившую взор. Осмотрительности ему, пожалуй, все еще недостает. Успевший выбраться из тисков паутины вор замирает с выпростанным из другого кармана огнестрельным: Джисон, от неожиданности покачнувшись и неуклюже взмахнув руками, ступает к краю оставшегося незамеченным в осевших в узком переулке густых тенях канализационного отверстия, не прикрытого люком, подле него. Со сдавленным вскриком падает он вниз, в бурное течение смердящей воды, обдирает руки и спину в судорожных потугах ухватиться за что-нибудь – за все двадцать лет своей жизни плавать он так и не научился. 

Он несдержанно чертыхается, приткнувшись к единственному относительно сухому месту на возвышенности, округлой бетонной стене, изгвазданной толстым слоем приставших к ней испражнений, и давит приступ тошноты, горьким, обжигающим тайфуном подкатывающей к горлу. Хорош из него защитник населения. Хочется верить, что полиция подоспеет до того, как преступник выпутается из ловушки и скроется в ночи. Вернуться домой в таком виде Джисон никак не может – Ли Минхо, его сосед по квартире, весьма убедительно пообещал убить его, если он снова заявится в тщательно убираемое им жилище, перепачканный в крови и всех отбросах, какие только можно найти в Сеуле, и с нескрываемым довольством на лице расписал сие действо в мельчайших подробностях. На самом деле на подобный поступок друг не пойдет – больше угрожает, – но он наверняка уже спит, и тревожить его накануне сдачи экзамена по химическому анализу будет совсем непростительно. К его облегчению, есть еще один человек, который, как он надеется, не выставит его за дверь. 

Ян Чонин, потревоженный глухим стуком по стеклу, порывисто поднимает голову от разложенных на столе записей и хмурит брови. Снова учится допоздна, думает Джисон с щемящей лаской, из последних сил цепляясь кончиками пальцев за шероховатую стену здания с наружной стороны. Не каждому человеку, проживающему на шестнадцатом этаже многоквартирного дома, заявляются в гости таким образом, но он хотя бы перестал этого пугаться. Юноша открывает окно с возмущенным ворчанием, и Джисон с протяжным стоном сползает на чистый пол из светлого ламината, вмиг оставляя под собой неприглядную сероватую лужу. Сняв с покалывающей мучительными искрами макушки мешающую глубоко вдохнуть маску, он только виновато улыбается.

– Почему от тебя так ужасно воняет? – юноша брезгливо морщит нос, потирая впалые щеки. Даже такой, уставший и негодующий, он видится Джисону самым очаровательным созданием в мире, столь же восхитительным, как и в первую их встречу год назад, когда Чонин со стайкой восторженных первокурсников заявился на фотовыставку любителей-студентов, среди коих был и он сам.

– По канализации решил прогуляться, – бормочет он невнятно, прикрывает глаза, лишь бы голова перестала так кружиться, только усугубляя его тошноту. За причиненный ущерб, особенно моральный, если он все-таки не возобладает над собой, его точно не простят. – Хорошее туристическое место, знаешь ли. Пахнет там вообще-то приятно, лучше всех парфюмов из «Олив Янга».

– Прими душ или возвращайся туда и больше ко мне не приходи. 

– Ты заскучаешь без меня, – дуется он в притворной обиде, кривясь от скрутившего живот голода. От тарелки горячего рамёна или щедро политых соусом и расплавленным сыром токпокки он бы не отказался. Может, Чонин смилостивится над ним и приготовит их не очень острыми. Он опускает ладонь на раненый бок – кровь уже запеклась, благо царапина совсем небольшая, но общее истощение и схлынувший адреналин предательски ужесточают жгучесть заработанных повреждений. К этому он привык, так что больше жаль недавно починенного костюма, который вновь придется зашивать.

– Иди в душ. 

Вытирая полотенцем влажные, пахнущие чужим шампунем волосы, Джисон, наконец смыв с себя омерзительную грязь и накинув на себя одолженные ему домашние штаны, бредет обратно, в знакомую уютную спаленку, тихо, чтобы не выдать своего присутствия Ли Феликсу, соседу Чонина, запершемуся в своей комнате. Явный недостаток приобретенной силы – необходимость хранить ее в тайне ото всех. О даре его узнали разве что Минхо и Чонин, и то совершенно случайно, и этого уже хватает, чтобы беспокоиться об их безопасности каждый раз, когда он переходит дорогу тем, кто уверен в своей безнаказанности и кто жаждет мести за сорванные планы. В глаза бросаются забытые на аккуратно застеленном светло-зеленом покрывале игровая приставка и утренняя газета, и он с изумленным возгласом лицезрит фотографию, запечатлевшую его стянутый костюмом силуэт, пролетающий на незаметной на размытом снимке паутине меж высотных зданий.

– Неужели у меня такая большая задница? – недоуменный вздох срывается с его губ, и он щурится, чтобы лучше рассмотреть изображение, пока хрустящую тонкую бумагу поспешно не выхватывают из рук.

– Красивая, – Чонин прочищает горло, крутит мочку уха между большим и указательным пальцами, задержав взгляд на его оголенной груди. Джисон выпрямляется хвастливо, за что получает слабый подзатыльник, хотя голова и без того ужасно гудит. – Про тебя и манхву делать стали. 

– Читал парочку, – кивает он и позволяет тому усадить его на кровать. – Тот Человек-паук хотя бы не барахтается в озере с дерьмом где-то между станциями Кэпхо и Тэмосан вместо спасения города.

– Верно, он обычно более впечатляющий, – поддразнивает юноша, едва ощутимым прикосновением гладит усеянную ссадинами спину до пробежавших по ней мурашек и продолжает уже серьезнее, – и все же он не совсем настоящий ты. Я всегда прошу тебя об осторожности, хён, но ты меня не слушаешь и постоянно попадаешь в неприятности. 

– Ничего, завтра уже все пройдет.

Он давится вздохом, содрогаясь от жара прижавшихся к оцарапанному плечу мягких губ. Чонин с характерной для него задумчивой поволокой на глазах на него не смотрит, осторожно трется щекой о разгоряченную после душа кожу, и он прячет лицо в изгибе чужой шеи, позволяя себе быть простым Джисоном, а не героем, одновременно окрыленным и отягощенным возложенной на него ответственностью за судьбы других. Изнеможенный недосыпом, терзаемый преследующими его опасностью и леденящим страхом за невинные души, с этим человеком он обретает искомый покой. Он медленно ведет кончиком носа вверх, к острому подбородку и премило покрасневшим ушам, наслаждаясь каждым миллиметром и мгновением трепетной близости, вкушает дурманящую сладость долгими, жадными поцелуями, как припадает к сосуду путник, обезумевший от длительной засухи.

– Феликс-хёна разбудишь, – шепчет Чонин, путаясь пальцами в его волосах. Льнет своими губами к его с такой же ярой, нетерпеливой алчностью, лишающей рассудка обоих, баюкает в надежных объятиях, задержаться в коих хочется как можно дольше, если не навсегда. – Оставайся.

– Никуда я от тебя не уйду, – мычит Джисон в поцелуй, поддаваясь нежной привязанности и потребности не отпускать, затеряться в этом не отягощенном неприветливостью внешнего мира миге, озарившемся новой звездой в известной только им галактике. – Ты слишком меня любишь. Даже все газеты и журналы с моей задницей скупаешь, как самый преданный фанат.

– Заткнись.