с 8 марта ёпт
Морозный ветер хлестал по потёртой куртке Нила, когда он топал по серому двору с букетом, завёрнутым в ржавую фольгу.
— Пиздец холодрыга, — проворчал он, поправляя чёрную шапку, из-под которой выбивалась жёсткая чёлка. В руке, обычно сжимавшей либо сигарету, либо чью-то глотку, неловко теснились влажные стебли тюльпанов и ветка мимозы. Пахло весной и дешёвым табаком. Нил ввалился в подъезд, пнув ногой валяющуюся банку. Дверь их однушки открылась со скрипом. В кухне, заваленной пустыми пачками от «парламент», у плиты стоял Руслан, худощавый и тихий, в поношенной домашней футболке Кашина. На сковородке шипела картошка. Он обернулся, и его карие глаза расширились, увидев Нила, красного от холода и смущения, с этим нелепым пёстрым пятном в руках.
— Малыш, на бля… возьми — Нил протянул букет, отводя взгляд в сторону закопчённого окна. Голос его, обычно рвущийся на крик, сдавленно хрипел.
— Восьмое марта, ёпта. Ты вроде как… Ну, в общем. — Руслан медленно вытер руки о полотенце. Тишина повисла густая, нарушаемая лишь треском жарящейся картошки. Тушенцов принял цветы, пальцы слегка дрогнули, касаясь холодной фольги.
— Мимоза колется — тихо сказал он, и уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку.
— А ты не ной, малыш, — Кашин фыркнул, но его грубоватая маска дала трещину. Он шагнул ближе, и запах дешёвого одеколона смешался с ароматом цветов. Шершавая ладонь Нила грубовато коснулась щеки Руслана, заставляя того замереть.
— Готовь давай, а то остынет всё,бля. И… вазу найди, или чёт похожее — В его прикосновении, обычно таком властном, сейчас читалась неуверенная нежность, требующая ответа, молчаливого разрешения на то, что могло последовать дальше. Рус прижал букет к груди, чувствуя, как лёгкий румянец заливает его собственные щёки.
Шатен, всё ещё держа цветы, подошёл к старому шкафчику. Достал поцаранную стеклянную вазу, которую обычно использовали для рассола. Поставил её на стол, рядом с недоеденной селёдкой. Кашин смотрел на него, чуть прищурив глаза. В его взгляде, обычно агрессивном, появилось что-то иное, что-то, что Руслан не мог точно определить. Неуверенность? Надежда?
— Ну, чё сморишь? — Нил сдернул шапку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам, взъерошенным ветром.
— Я, может, первый раз в жизни цветы так покупаю. Бабки до вечера ждал, на эту хрень еле наскрёб. — Рыжеволосый снова отвернулся, сделав вид, что разглядывает потрескавшуюся стену.
Тушенцов аккуратно поставил цветы в вазу. Тюльпаны, яркие и влажные, казалось, пытались пробиться сквозь серую тоску кухни. Мимоза, пушистая и нежная, добавила лёгкий, солнечный акцент.
— Спасибо, — прошептал кареглазый, и в его голосе прозвучала искренняя, неожиданная для этого места, нотка тепла. Нил подошел к Руслану, отложив шапку на стол, и неуверенно обнял его со спины. Горячее дыхание коснулось затылка Руслана, и тот вздрогнул. Пальцы рыжего, обычно твёрдые и грубые, теперь бережно легли на его живот, словно боясь причинить боль. В воздухе повисло напряжение, смешанное с запахом жареной картошки и тюльпанов.
– Ты, это… — Кашин, замялся, не зная, как продолжить.
— Главное, ты это… не обижайся, ладно? Я, может, и козёл, но… — Он замолчал, прижимаясь ближе. Руслан почувствовал, как бьется сердце рыжего, и ему стало как-то спокойно. Этот грубый, вечно злой Нил, который сегодня смущённо протягивал ему цветы, казался таким… настоящим.
— Ты не козёл, — тихо ответил Тушенцов, поворачивая голову и глядя на Нила. В его карих глазах мелькнуло что-то такое, чего раньше Руслан не видел, нежность, уязвимость, что ли.
— Да ну? — Лил фыркнул, но прикосновение его рук стало ещё крепче.
— Мне так только ты говоришь. Спасибо за картошку, кстати. Слюнки уже текут. — Он уткнулся носом в шею Руслана, вдыхая запах его волос, смешанный с ароматом цветов.
— А ты… — Рыжеволосый прошептал ему прямо в ухо, и его голос будто стал бархатным.
— Ты сегодня самый красивый. Нет, правда. Восьмое марта, блять… И ты. Просто… спасибо, что ты есть. — Шатен тихонько вздохнул, прикрывая глаза. Слова Кашина, такие простые и неуклюжие, проникали сквозь броню привычной грубости, касаясь самых сокровенных уголков его души. Он почувствовал, как теплеют его собственные щеки, как сердце начинает отбивать ускоренный ритм. Впервые за долгое время он не ощущал холода, исходящего от этих стен, от этой жизни. Здесь, в тепле рук Нила, пахло не только жареной картошкой и весенними цветами, но и чем-то таким, чего ему давно не хватало надеждой.
— И ты тоже, — прошептал Руслан, аккуратно поглаживая руку Нила, обхватившую его.
— Ты тоже… лучший. Особенно сегодня. — Кашин отстранился, но лишь для того, чтобы посмотреть Руслану в глаза. В его взгляде уже не было той неуверенности, которая так тронула Тушенцова. Теперь там плескалась решимость, но не привычная агрессия, а нечто новое, более глубокое. Его пальцы коснулись подбородка Руслана, приподняли его лицо.
— А чё, — Нил хрипло улыбнулся,
— праздник же. Надо как-то… соответствовать. — И он наклонился, его губы коснулись губ Руслана, сначала неуверенно, потом всё смелее. В этом поцелуе не было страсти, которая могла бы ждать в другом месте, в другое время. Здесь, среди запаха картошки и тюльпанов, он был наполнен нежностью, признанием и той тихой радостью, что рождается от простого человеческого тепла. Шатен ответил, чувствуя, как тает ледяная корка, сковывавшая его сердце. Мимоза щекотала его щеку, а тюльпаны в вазе, казалось, тянулись к тусклому солнечному свету, проникающему сквозь занавеску. Здесь, в этой маленькой кухне, пахло весной, пахло надеждой, и пахло им двоим.
Руслан почувствовал, как дрогнули его пальцы, и невольно крепче сжал руку Нила. Этот поцелуй, такой неожиданный и в то же время такой правильный, словно открыл шлюзы всему, что накопилось в нем за долгое время. Он давно привык к серости будней, к молчанию, к этой вечной руке, которая всегда лишь отталкивала. Но сегодня… Сегодня что-то изменилось. В прикосновении Нила, в его словах, в этом неуклюжем букете было столько искренности, что Руслану захотелось верить, что этот тусклый свет в кухне не единственный.
Кашин отстранился, его взгляд по-прежнему был прикован к губам Тушенцова. На секунду в глазах мелькнула та самая неуверенность, но тут же сменилась решимостью. Он снова притянул Руслана к себе, теперь уже его объятия были крепче, увереннее. Для Руслана, это восьмое марта стало самым любимым.