royal secret 2

Йеджи сидела на краю кровати, сжимая руки так сильно, что костяшки побелели. Тишина в комнате казалась вязкой, осязаемой, она давила на плечи, заполняла лёгкие, мешая дышать. Рюджин стояла напротив, и в её глазах Йеджи видела то, чего не замечала раньше — что-то похожее на боль. На долгую, выношенную боль, которую она носила в себе много лет, прятала под маской равнодушия и силы.

Солнце только начинало подниматься, и его лучи пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотистые полосы. В доме пахло деревом и сухими травами. Она сидела, сжимая в пальцах край одеяла, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Вчерашняя ночь, объятия, тепло — всё это казалось сном. Но сейчас наступало утро, и реальность врывалась в её мир с неумолимой силой.

— Я слушаю, — сказала Йеджи, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что бы это ни было... я хочу знать правду.

Рюджин медленно выдохнула — этот выдох длился целую вечность, как будто она собиралась с силами, чтобы сделать то, что должно было случиться много лет назад. Затем она протянула руку к небольшой шкатулке, стоявшей на полке в углу комнаты. Хван не замечала её раньше, простой деревянный ящичек, почти сливающийся со стеной, покрытый тонким слоем пыли. Казалось, его не открывали годами.

Рюджин сняла шкатулку, и её пальцы дрогнули, когда она коснулась крышки. Она открыла её, и внутри что-то тускло блеснуло в утреннем свете.

— Твоя мать оставила это для тебя, — сказала Шин, и в голосе её появилась странная мягкость, которой принцесса никогда раньше не слышала. — Она просила передать это, когда ты будешь готова.

На ладони Рюджин лежал медальон — старый, потёртый, с едва заметным узором в виде лилии, выгравированной на серебряной поверхности. Йеджи ахнула. Она узнала его — точно такой же висел на портрете матери в королевской галерее, тот самый, который она разглядывала в детстве, когда отец был занят и она пробиралась в зал, где висели портреты. Когда мать умерла, медальон исчез. Отец говорил, что потерял его, что он, наверное, упал где-то в саду и его так и не нашли. Йеджи долго искала его тогда, маленькая девочка с большими глазами, полными слёз. Она обыскала каждый куст, каждую дорожку, но так и не нашла его. И вот теперь он лежал на ладони Рюджин.

— Откуда он у тебя? — спросила Йеджи, и голос её сорвался на шёпот, потому что слова застревали в горле. — Как он оказался у тебя?

— Она отдала мне его перед смертью, — ответила Рюджин, так же понижая тон. — Я была совсем ребёнком, мне было семь лет, когда я в последний раз видела твою мать. Но я запомнила каждое её слово. Она позвала меня в свою комнату, когда все думали, что она спит. Она взяла меня за руку, и её пальцы были такими холодными. И королева сказала: «Когда Йеджи станет достаточно взрослой, отдай ей это. И скажи, что я любила её больше всего на свете. Что я всегда буду с ней. Что я прошу её быть сильной».

Йеджи протянула руку и взяла медальон дрожащими пальцами. Металл был холодным, но почему-то от него исходило тепло, будто в нём сохранилось тепло руки матери. Она открыла его — внутри оказался миниатюрный портрет женщины с мягкой улыбкой. Той самой женщины, которую Йеджи помнила лишь по смутным обрывкам воспоминаний — тёплые руки, ласковый голос, запах цветов. Больше ничего. Только эти смутные, почти стёршиеся фрагменты.

— Но... зачем ты ждала так долго? — спросила она, поднимая глаза на Рюджин. Слёзы уже начинали собираться на ресницах. — Почему не отдала его сразу? Почему ты ждала все эти годы?

Рюджин замолчала на мгновение. Затем она медленно опустилась на пол рядом с кроватью, села, прислонившись спиной к деревянным ножкам. Она больше не выглядела непробиваемой — в этот момент она казалась уязвимой, очень хрупкой. Её плечи были опущены, руки сжаты в замок на коленях. И это поразило Йеджи больше, чем сам медальон, больше, чем все слова.

— Потому что твоя мать... — начала она и запнулась, собираясь с силами. Темноволосая сделала глубокий вдох, и Йеджи видела, как напряглись мышцы её челюсти. Затем Рюджин подняла глаза и посмотрела прямо в глаза Йеджи. — Она не умерла от болезни, Йеджи. Её убили.

Йеджи застыла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как туман по утрам. Она слышала их, но не могла осознать. Они не укладывались в голове, не вписывались в ту картину мира, которую она строила все эти годы.

— Что... что ты сказала? — прошептала она, и голос её сорвался.

— Её отравили, — произнесла Рюджин, и голос её звучал ровно, но под ним чувствовалась дрожь, почти неуловимая, но Йеджи услышала её. — Кто-то из твоего окружения, кто-то близкий, кто-то, кому она доверяла, подмешивал яд в её чай. Каждый день по чуть-чуть. Она знала это. Знала, что умирает. Но она не могла спастись — потому что если бы она попыталась, если бы она заговорила, он бы убил и тебя. Ты была её самой большой слабостью, Йеджи. И её силой.

Йеджи покачала головой, отстраняясь. Она не хотела верить. Не могла.

— Нет. Ты лжёшь. Ты просто хочешь выставить моего отца в плохом свете, или... или ты сама не знаешь, что говоришь! — слова вырывались из неё быстро, почти истерично, они летели, как камни. — Моя мать умерла от лихорадки! Так сказали все врачи! Так сказал отец! Я была рядом! Я видела, как она угасала! Это была болезнь!

— Твой отец ничего не знал, — тихо сказала Рюджин, и в голосе её была бесконечная усталость. — Или не хотел знать. Он был слишком занят королевством, слишком погружён в свои дела, слишком уверен, что никто не посмеет поднять руку на его семью. Врачи были подкуплены, письма уничтожены, свидетели исчезли. И только один человек — твоя мать — оставила след.

Младшая встала, подошла к столу и достала из ящика пожелтевший конверт. Он выглядел старым, потёртым, бумага пожелтела от времени, и на ней были следы чьих-то слёз. Хван смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

— Это письмо она написала за неделю до смерти, — сказала Рюджин, и голос её был глуше, чем обычно. — Она отдала его моей матери — своей самой верной служанке и подруге, единственной, кому она могла доверять. И моя мать... она умерла, защищая его.

— Что значит «умерла»? — прошептала Йеджи. — Твоя мать... погибла?

Рюджин на мгновение отвела взгляд. Йеджи видела, как напряглись её плечи, как сжались пальцы на конверте, как дрогнула её нижняя губа. Она не плакала — Рюджин не плакала никогда, — но в этот момент она была так близка к этому, что Йеджи почувствовала это кожей.

— Её нашли в лесу через два дня после того, как королева умерла, — сказала Рюджин. — Официальная версия — несчастный случай. Она поскользнулась на мокрых камнях у реки и ударилась головой. Но я знаю правду. Её убили. Убили, чтобы забрать письмо. Они искали его, перерыли весь наш дом, обыскали каждую щель. Но они не нашли его, потому что она спрятала его в моей кукле. В старой, потрёпанной кукле, которую я не выпускала из рук. Я была ребёнком, Йеджи. Я не знала, что храню. Я просто играла с ней, носила с собой повсюду, спала с ней в обнимку. И однажды... однажды я услышала, как твой отец разговаривает с советником. Он говорил о том, что королеву отравили. Я не поняла тогда всех слов, но я запомнила этот голос. Я запомнила страх в его голосе. И тогда я нашла и прочитала письмо. Я была ещё маленькой, но я поняла достаточно. И поклялась, что защищу тебя, что бы ни случилось.

Йеджи молчала. Слёзы медленно текли по её щекам, такие горячие, солёные, они капали на платье, оставляя тёмные пятна. Но она не вытирала их. Внутри неё что-то ломалось — тот мир, в котором она жила, тот замок, отец, та жизнь. Всё это оказалось карточным домиком, который рухнул от одного удара.

— Можно... можно мне прочитать его? — спросила она, и голос её звучал тихо и устало, как у ребёнка, который понял, что в сказки больше не верит. — Пожалуйста. Я должна знать.

Рюджин кивнула. Она протянула письмо Йеджи, и их пальцы встретились на мгновение. И в этом коротком прикосновении было что-то большее, чем просто передача бумаги. Йеджи почувствовала, как дрожат руки Шин, и поняла, что это трудно и для неё. Что она тоже несёт этот груз все эти годы.

Йеджи развернула письмо. Бумага была жёсткой, потёртой по краям, с едва заметными следами пальцев. Почерк — аккуратный, чуть наклонный, такой родной, хотя она и не помнила его. Она вглядывалась в буквы, пытаясь запомнить каждую чёрточку, каждую завитушку.

«Моя дорогая Йеджи,

Если ты читаешь это, значит, я уже покинула этот мир. И значит, ты выросла достаточно сильной, чтобы узнать правду.

Я хочу, чтобы ты знала: каждая минута, проведённая с тобой, была счастьем для меня. Ты была самым светлым, что случалось в моей жизни. Ты была моей радостью, моей надеждой, моим дыханием. И я ухожу спокойно, потому что знаю — ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Ты сильнее, чем все эти люди, которые пытаются тебя сломать.

Кто-то из нашего окружения желает нам зла. Кто-то, кто носит маску друга, но держит нож за спиной. Я не могу написать имя прямо — если письмо перехватят, ты окажешься в опасности. Но я оставлю тебе подсказку: “Тот, кто всегда был рядом, но под маской искренности таил обиду”. Вспомни его, Йеджи. Вспомни, кто всегда улыбался тебе, но чья улыбка никогда не была доброй. Вспомни, кто всегда был рядом, но никогда не был по-настоящему с тобой.

Я поручила Рюджин заботиться о тебе. Она ещё маленькая, но я вижу в ней ту же сталь, что была в её матери. Она будет твоим щитом, но ты должна научиться быть сама себе мечом. Ты должна научиться защищать себя, потому что однажды меня не станет, и ты останешься одна с этим миром.

Никогда не забывай, кто ты. Не просто принцесса или наследница — ты Йеджи. Ты — будущее нашего королевства, девочка, которую я любила всем сердцем. И ты сильнее, чем думаешь.

Я люблю тебя. Всегда. Вспомни это, когда станет трудно. Я люблю тебя.

Твоя мама».

Йеджи сидела неподвижно, глядя на письмо через пелену слёз. Она не плакала в голос — слёзы текли молча, одна за другой, и она не вытирала их. Где-то в груди разливалась глухая, ноющая боль, смешанная с яростью и отчаянием. С ней говорила мать её мать, которую она потеряла так рано, и её голос звучал в каждой букве, в каждой строке.

— Это... это всё правда? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Кто-то убил её. Кто-то, кого я знаю. Кто-то, кто до сих пор там. В замке, рядом с моим отцом, со мной.

Рюджин кивнула. Её лицо было бледным, но глаза горели твёрдым светом.

— Я не знаю, кто именно, — сказала она. — Твоя мать не оставила имя. Но я знаю, что он до сих пор при дворе. Я следила за ним все эти годы. За всеми, кто был близок к королевской семье. За советниками, за слугами, за фрейлинами. И я не могла рисковать, пока ты не будешь готова. Пока ты не станешь достаточно сильной, чтобы принять эту правду.

— Покажи мне, как быть сильной, Рюджин, — сказала она, и голос её звучал твёрже, чем когда-либо. — Покажи мне, как постоять за себя. Я хочу быть достойной её слов, хочу быть достойной её любви. Я хочу найти того, кто убил её, и заставить его заплатить.

Рюджин посмотрела на неё. И едва заметно улыбнулась, но искренне, той улыбкой, которую Йеджи начинала любить.

— Ты уже начала, — сказала она. — Но я покажу.

Вечером они сидели у костра, как вчера. Но теперь между ними было что-то иное, уже не просто принцесса и её надзиратель, не просто две девушки, связанные обстоятельствами. Теперь между ними была общая боль, тайна, цель. И это меняло всё.

Йеджи сидела ближе к Рюджин, чем раньше. Их плечи почти касались, она чувствовала тепло, исходящее от её тела, и это успокаивало. Костер трещал, выбрасывая в небо искры, и в темноте леса, где раньше йеджи видела только страх, теперь было что-то мирное.

— Рюджин... — начала она, но замолчала, не зная, как продолжить.

— М?

— Ты рассказывала мне вчера, что твоя мать умерла. Я спросила, скучаешь ли ты по семье, а ты сказала, что не скучаешь, — Йеджи повернула голову, заглядывая в глаза Рюджин. — Ты солгала, да?

Рюджин помолчала. Затем перевела взгляд на огонь, на танцующие языки пламени, которые отражались в её глазах.

— Я не хотела говорить об этом, — сказала она. — Тогда это было слишком больно. Когда моя мать умерла, я осталась одна. Твой отец не знал, что она была причастна к тайне королевы. Он просто дал мне дом и работу. Я привыкла быть одна. Я думала, что так легче. Что если я никого не подпущу близко, никто не сможет сделать мне больно.

— Но это не так, — тихо сказала Йеджи. — Ты знаешь, что это не так.

— Знаю, — Рюджин усмехнулась, но в этой усмешке не было горечи. Только усталая нежность. — Ты меня раскусила, ваше высочество.

— Я тоже думала, что легче быть одной, — Йеджи чуть коснулась плеча Рюджин, провела пальцами по ткани её рубашки. — Все эти годы я пряталась за капризами, за приказами, за своим статусом. Я думала, что если я буду вести себя как принцесса, никто не увидит, как мне страшно. Но сейчас... сейчас я понимаю, что это неправда. Когда я рядом с тобой, я чувствую себя... безопаснее, что ли. Даже когда ты злишь меня.

Рюджин усмехнулась, но в глазах её появилась та самая мягкость, которую Йеджи начала замечать в последнее время. Та, что появлялась только когда они оставались одни.

— Ты злишь меня гораздо чаще, чем я тебя, — сказала она.

— Неправда! — возмутилась Йеджи, но в голосе её слышалась улыбка. — Ты же специально делаешь всё, чтобы меня разозлить. Ты не даёшь мне командовать. Ты кормишь меня чем попало. Ты... ты одеваешься так, будто в доме меня нет!

Рюджин подняла бровь, и в её взгляде мелькнула игривость.

— А что не так с моей одеждой? — спросила она.

Йеджи внезапно покраснела. Она не хотела этого говорить, вырвалось само собой. Она потупила взгляд, разглядывая свои руки.

— Ничего. Всё так. Просто... ты можешь быть более... скромной.

Рюджин рассмеялась искренне, легко, и звук её смеха разлился по всему лесу. Йеджи смотрела на неё, и сердце билось быстрее, потому что она видела эту улыбку, эту настоящую, неподдельную радость.

— Прости, принцесса, — сказала Рюджин. — Я не знала, что ты такая чувствительная.

— Я не чувствительная! — запротестовала Йеджи, но голос её звучал скорее обиженно, чем гневно. — Я просто... я... — она не знала, как закончить, и просто толкнула Рюджин в плечо, но легонько, почти невесомо. — Ты ужасная. Просто ужасная.

Но она улыбалась. И чувствовала, как внутри неё что-то росло все больше с каждой минутой, проведённой рядом с Рюджин.

Они сидели в тишине, глядя на огонь. Руки их соприкасались, и Йеджи не убирала свою. Она смотрела на профиль Рюджин, на её скулы, на линию челюсти, на свет костра, танцующий в её волосах.

— Рюджин, — сказала она снова.

— М?

— Ты когда-нибудь думала о том, что будет после? Когда мы разберёмся с этим, когда найдём убийцу моей матери... ты останешься?

Рюджин повернула голову, и их взгляды встретились. Она смотрела на Йеджи долго, внимательно, как будто искала в её глазах ответ.

— Я не думала об этом, — сказала она. — Я жила с мыслью о том, что должна защитить тебя. Всё остальное было неважно.

— А теперь? — спросила Йеджи. — Теперь это важно?

Рюджин помолчала. Затем она подняла руку и коснулась пальцами щеки Йеджи — легко, невесомо, в этом жесте было столько тепла, сколько не было во всех словах, сказанных за эти два дня.

— Теперь это важно, — сказала она. — Ты сделала это важным.

Йеджи почувствовала, как сердце замерло, а затем забилось быстрее. Она не отводила взгляда, не отворачивалась. Она смотрела на Рюджин и видела в её глазах не сталь, а нежность. Она видела ту самую уязвимость, которую Рюджин так долго прятала.

— Рюджин... — прошептала она.

— Что?

Йеджи прикусила губу. Затем, собравшись с духом, она чуть подалась вперёд и коснулась губами уголка губ Рюджин. Коротко, неуверенно, но этот поцелуй был полон всего, что она не могла сказать словами. Всего, что росло внутри неё с той самой ночи, когда она впервые оказалась в объятиях Рюджин.

Рюджин замерла на мгновение. Йеджи видела, как расширились её глаза, как дрогнули ресницы. Затем она улыбнулась той улыбкой, которая была предназначена только для Йеджи, той, что появлялась, когда они оставались наедине.

— Теперь ты официально меня смутила, принцесса, — сказала она, но голос её звучал тепло, почти ласково.

— Это ты виновата, — пробормотала Йеджи, пряча лицо в плече Рюджин. — Ты слишком... слишком тёплая. И постоянно слишком близко…

Она не договорила, потому что не могла подобрать слов. Но Рюджин, кажется, поняла. Она обняла её одной рукой, притягивая ближе, и Йеджи уткнулась носом в её плечо, чувствуя запах дыма и травы, и это было так родно, что у неё сжималось сердце. Они сидели у костра, прижавшись друг к другу, и Йеджи чувствовала, как внутри неё тает лёд, который она носила в себе годы. Она чувствовала, как мир становится теплее, ярче, как будто кто-то зажёг свет в самой тёмной комнате.

— Рюджин, — начала она через некоторое время.

— М?

— Ты научишь меня драться завтра? Настоящему бою, а не просто топором махать.

Рюджин усмехнулась.

— Научу, — сказала она. — Но предупреждаю: я не буду давать тебе поблажек. Если ты хочешь быть сильной, я буду тренировать тебя как воина.

— Я согласна, — сказала Йеджи, и в голосе её была решимость. — Я хочу быть той, кто сможет защитить себя. И тех, кто мне дорог.

Рюджин посмотрела на неё, и в глазах мелькнула гордость.

— Ты уже на правильном пути, — сказала она.

Они ещё долго сидели у костра, пока огонь не начал угасать. Йеджи рассказывала о своём детстве, о матери, о том, что помнила, и Рюджин слушала, не перебивая. Она говорила о том, как ей было страшно ночью в огромном замке, как она боялась, что никто её не полюбит. А Рюджин держала её за руку и слушала, и этого было достаточно.

Ночью, когда они легли, Йеджи не стала ждать, пока страх заставит её подойти. Она сама подошла к кровати Рюджин и остановилась, глядя на неё.

— Можно? — спросила она тихо.

Рюджин приподняла одеяло, освобождая место.

— Иди сюда, — сказала она.

Йеджи забралась на кровать, и Рюджин обняла её, притягивая ближе. Это уже не было неловким объятием во сне, оно было осознанным, тёплым, почти нежным. Йеджи чувствовала, как руки Рюджин обнимают её за талию, как её дыхание касается её волос.

— Рюджин... — прошептала Йеджи.

— М?

— Я боюсь. Не волков. Я боюсь того, что я узнала. Я боюсь возвращаться в замок. И еще боюсь, что я не справлюсь.

Рюджин погладила её по волосам, и Йеджи почувствовала, как внутри отпускает напряжение.

— Ты справишься, — сказала Рюджин. — Ты сильнее, чем думаешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вижу тебя, — Рюджин чуть приподнялась, заглядывая ей в лицо. — Ты не просто принцесса, Йеджи. Ты — человек, который способен любить так сильно, что это удивляет. Ты — человек, который может измениться ради тех, кого он любит. Это и есть настоящая сила.

Йеджи смотрела на неё, в груди что-то трепетало. Её взгляд упал на губы Рюджин, и она почувствовала, как щёки заливает жаром.

— Рюджин, я... — слова не шли.

— Что?

Йеджи прикусила губу. Затем, собравшись с духом, она чуть приподнялась и коснулась губами лба Рюджин. Быстро, неуверенно, немного по-детски. Рюджин замерла на мгновение. Затем улыбнулась, и в глазах её мелькнула та же мягкость, что и раньше.

— Ты снова меня смутила, принцесса, — сказала она, но голос её звучал тепло.

— И это снова ты виновата, — пробормотала Йеджи, пряча лицо в плече Рюджин.

Она закрыла глаза, чувствуя, как руки Рюджин обнимают её крепче, как пальцы перебирают пряди её волос. Внутри неё росло что-то новое — доверие, нежность, желание быть ближе. И она знала, что это изменит её навсегда.

— Спокойной ночи, Йеджи, — сказала Рюджин.

— Спокойной ночи, Рюджин.

И они уснули, прижавшись друг к другу, как две половинки одного целого.

Утром Йеджи проснулась первой. Она лежала в объятиях Рюджин и смотрела на её лицо, ещё сонное, расслабленное, без привычной серьёзности. Она выглядела моложе, красивее, уязвимее. В утреннем свете, падающем сквозь щели в ставнях, её лицо казалось неземным. Йеджи протянула руку и осторожно убрала прядь волос с лица Рюджин. Та не проснулась, но чуть заметно, едва уловимо улыбнулась во сне, и Йеджи почувствовала, как сердце сжалось от нежности.

«Я хочу защищать тебя так же, как ты защищаешь меня, — подумала она. — Я хочу быть рядом. Всегда».

Она решила, что сегодня начнёт учиться по-настоящему. Не для того, чтобы впечатлить отца или доказать что-то кому-то. А для того, чтобы быть той, кого заслуживает Рюджин. Хван тихо выбралась из кровати, накинула плащ и вышла на крыльцо. Лес был тихим, утренний воздух пах свежестью и травой. Йеджи села на ступеньку, сжимая в руке медальон матери. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри крепнет решимость.

— Я сделаю это, — сказала она тихо. — Я стану сильной. Я узнаю правду и буду рядом с ней.

Дверь открылась, и на пороге появилась Рюджин, взлохмаченная, сонная, но уже с той улыбкой, которая с каждым днём становилась всё более родной.

— Ты сбегаешь от меня, принцесса? — спросила она, присаживаясь рядом. — День только начинается, а ты уже отнимаешь моё тепло.

— Ты слишком много споришь, — ответила Йеджи, но без желания нагрубить. — Я просто хотела... подышать свежим воздухом.

Рюджин усмехнулась, затем взяла её за руку.

— Сегодня я научу тебя держать меч, — сказала она. — Настоящий. А не тот топор, который ты чуть не воткнула мне в ногу.

— Ты это никогда не забудешь? — простонала Йеджи.

— Никогда, — ответила Рюджин с улыбкой. — Но, честно говоря, это было забавно. Ты очень милая, когда злишься.

Йеджи покраснела и стукнула её по плечу, но руку не отняла.

— Ты неисправима.

Шин усмехнулась. Они сидели на ступеньках, сжимая руки, и смотрели на поднимающееся солнце. Впереди их ждали тайны, опасности, возможно, боль. Но в этот момент они были вместе, и не было уже ничего важнее.

— Ну что, — сказала Рюджин, поднимаясь и протягивая Йеджи руку. — Готова учиться?

Йеджи посмотрела на её ладонь, затем на лицо. Она улыбнулась так широко, искренне, и в этой улыбке было всё: и боль от потери, и надежда на будущее, и благодарность за то, что она нашла ту, кто стала для неё светом.

— Готова, — сказала она, принимая руку Рюджин.