road movie

макс равнодушно скользил взглядом по пространству вокруг себя. его не трогало общее возбуждение. такое чувство возникает, когда люди нервничают, но ждут лучшего. а макс лучшего уже ни от чего не ждал. он прикидывал, с какими вожатыми ему предстоит провести ближайшее лето, и чем это может для него обернуться. обладающему уже некоторым небольшим опытом, максу не нравились все типы вожатых, которые он успел повстречать и классифицировать. одними из первых, в списке ублюдков значились тестостероновые шкафы, от которых, прямым и жгучим потоком, буквально било ощущение того, что в умственном развитии они остановились где-то на уровне детсада, а в морально-нравственном – на уровне первобытной общины. а таких мясистых уродов, с блестящими жирными лбами, было в лагерях большинство, во всяком случае, в тех, куда, как правило, сдавали макса родители. возможно, они просто были отстоем из мира летнего досуга, который не брали уже никуда, кроме бедных и грязноватых деревянных домиков, с кучей таких же бедных и грязноватых детей разных возрастов, явно в гораздо большем количестве, чем изначально предполагала площадь сооружений. в любом случае, такие парни обожали устроить в лагере что-то вроде типичного школьного класса, где есть группа властолюбивых задир, которым они покровительствовали, небольшой круг их шестерок, а также куча изгоев и козлов отпущения. несложно догадаться, что макс, без исключений, всегда попадал куда-то между последней и предпоследней категорией. он прекрасно знал, что значит, когда тебя избивают, игнорируют, ненавидят, презирают, высмеивают, он мастерски умел быть чуждым и неприятным. но что точно было ему незнакомо, так это любовь, признание, обожание, зависть к чему-то, что имел он сам, желание заслужить его расположение и дружбу, и прочие радости более успешных в иерархии сверстников. вполне возможно, что, будь он привычен к роли всеобщего любимчика, то мог бы радоваться, завидев через автобусное окно на горизонте огромную прямоугольную глыбу, в слишком тесной на груди и в плечах рубашке, выдержанной в расцветке лагеря. он точно бы знал, что своим животным, необъяснимым и безошибочным чутьем, в нем признают своего, и водрузят на лохматую макушку очередной венец власти над теми, кому повезло меньше. но история не терпит сослагательного наклонения так же, как и не терпели его вечно угрюмое лицо, безразличие и неприветливость бычки-вожатые, да и дети, честно говоря, тоже.

нельзя было бы не упомянуть совершенно другую категорию придурковатых, можно сказать, прямо противоположную точку на этой своеобразной прямой. такие ублюдки были даже, наверное, хуже первых. предыдущий вид, несмотря на всю свою нездоровую жажду везде и всегда делить шкуру воображаемого медведя, был искренен и прямолинеен в своем тупом садизме. в этих коротко стриженных черепушках не было извращенных схем и рассчетов. они просто жили так, как жили, не особо задумываясь вообще о чем-либо. вечные дети, так и не понявшие, что взрослая жизнь очень давно оставила их далеко за бортом. второй же тип был и жалок, и опасен, в одинаковой мере.

обычно парень был тощим, чуть ли не дистрофиком в исключительных случаях, лицо казалось открытым и беззащитным, в чем-то даже детским. начинать отношения с воспитанниками такие пытались с сахарно-медовой доброты, но надолго этой хрустящей бумажки не хватало, и из нее довольно скоро вылезало омерзительное говно. порой складывалось впечатление, что от толпы озлобленных малолеток из нищих семей ожидали чуть ли не королевских манер и офицерской выдержки. будто было желание получить от них что-то конкретное, а после того, как получить не удавалось, взрослый мужик, обидевшийся на детей, устраивал настоящую бойню. почему-то этот тип до нездорового обожал лагерную форму, и носил не только на церемонию торжественного начала и долгожданного конца смены, но и вообще каждый день без исключений, и, если бы такая возможность вообще имелась, заставлял бы это делать и своих воспитанников. часто делал культ из всего, что касалось лагеря и его ценностей, пытался всем сослуживцам сойти за друга, не становясь при этом хотя бы хорошим знакомым ни для одного. следовал правилам и рекомендациям досконально, дотошно и навязчиво требуя того же от всех вокруг. не гнушался любого крысятничества, начиная от длинных пространных письменных донесений руководству о нарушениях коллег, и заканчивая звонками родителям за любую мелкую провинность их чада. понравиться второму типу, было, по сути, невозможно. он менял фаворитов и гонимых, прямо как лагерный галстучек, день через два, ведомый лишь тараканами у себя в башке, а потому довольно скоро его ненавидели все, сначала тихо, а потом вполне себе громко. первый тип был стабилен и постоянен, ты просыпался с утра, выходил на веранду за обувью, вытряхивая из ботинок засыпанный туда кем-то мелкий мусор, и четко знал, как и кем проживешь этот день. при втором типе спокоен не был никто, и за это приходилось жестоко платить. такие, как они, не умели расставить все по местам, и вовремя остановиться, и вскоре их гнобили все, кому не лень, всячески отравляя жизнь. это здорово сплочало коллектив, и макс, на волне собственного внутреннего омерзения к подобным людям, легко вписывался в стихийные коалиции по уничтожению психики какого-то больного задротика, решившего поиграть в крутого. расставались все после таких смен почти друзьями, и обязательно всегда находился кто-то особо сентиментальный, а то и не один, обещавший писать в соцсетях и однажды встретиться уже за пределами лагеря. никто делать этого, конечно, не собирался, но чувство было приятным.

— а представь, если это будет один из вожатых? только если красивый...

автобус резко затормозил. стиль вождения ничем не отличался от стиля парковки, и макс, предвидя такой исход, ловко пережил остановку. другим повезло по-разному меньше. все были на взводе, раздраженно потирая места нежных поцелуев со спинками сидений и трубами поручней. двери с шипением открылись.

— дети здесь. — мрачный водитель сказал это без эмоций и интонаций, скорее обращаясь к двери, чем к за ней стоящим.

ребята начали выбираться из недр медного быка в виде автобуса, с удовольствием вдыхая свежий воздух, не приправленный пылью и вонью. макс запоздало ужаснулся, заметив, что у водителя не было одной руки, вместо которой торчал крюк, и что-то было с одним из глаз, во всяком случае, нависшее веко не открывалось. только сейчас мальчик, казалось, в полной мере осознал, что, трещащий всеми железными внутренностями автобус, был не единственной проблемой этой опасной дороги.

— ...ро пожаловать в "лагерь кэмпбелл"! мое имя дэвид, а это — моя милейшая коллега гвэн! — парень, окрестивший себя дэвид, начал свою речь даже до того, как двери автобуса хотя бы открылись.

макс отнес его ко второй категории вожатых не задумываясь, почти мгновенно. мужчина был высоким, тощим, узкоплечим и бледным, облаченным в форму, которую явно достал не сегодня, и не на пару-тройку часов. из рукавов зеленой футболки свисали худые плети рук, тонкие костлявые кисти которых переходили в длинные, нервные, хрупкие пальцы. мосластые, красные коленки, торчали сразу под штанинами шорт, ярко выделяясь на фоне общей белизны кожи. вкупе с его темно-рыжими, стоящими торчком волосами, казалось, что рыжий он весь, ибо веснушки были густо рассыпаны по коже везде, где можно было увидеть, в нездоровых количествах. у него была такая осанка, будто он проглотил за пару минут до этого огромную кочергу, не жуя. лицо, как подпись лечащего врача под неутешительным диагнозом, было открытое, светлое, в чем-то даже детское. он беспрерывно, восторженно улыбался.

– даю ему неделю на превращение в говно. – пробормотал себе под нос макс. это было очень щедро, большинство справлялось с этим в первые два-три дня.

гвэн выглядела более человечно — уже заранее усталое и безразличное лицо, мешки под глазами, сутулость, и в целом, общая помятость и явная неприязнь к происходящему внушала надежду на ее вменяемость. она явно была из тех, кто, пока не начнешь прицельно тыкать палочкой, не завоняет. она закончила речь дэвида трогательно, ярко, но в то же время скромно, не перетягивая всё уж внимание на себя:

— да.