replacement.

— Это всё ложь, — сказал он хрипло. — Всё, что я делал последние годы. Всё ложь. Я любил Джейн — но не так. Не так, как должен был. Не так, как парень любит девушку. Я пытался. Бог свидетель, я так сильно пытался. Я говорил себе, что я нормальный, что у меня всё в порядке, что это просто путаница в голове, что это пройдёт, что я перерасту. Но я не перерос. — Его голос начал дрожать, но он не останавливался. — Когда вы уехали в Калифорнию, я думал, что умираю. Я не мог есть, не мог спать. Мама думала, что это из-за Джейн. Все думали, что это из-за Джейн. Но это был не она. Это был ты.

Уилл молчал. Его лицо застыло маской, но Майк видел — или ему казалось, что он видел — как что-то в его глазах начало трескаться.

— Я писал тебе письма, — продолжил Майк, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он вырывал их из себя с кровью. — Каждый день. Каждую ночь. Я писал тебе всё, что чувствовал. Всё, что не мог сказать вслух. Тысячи слов, Уилл. Тысячи слов, которые я складывал в ящик стола, потому что боялся отправить. Боялся, что ты узнаешь. Боялся, что ты отвернёшься от меня. Боялся быть… ненормальным. — Последнее слово он практически выплюнул, наполненное ненавистью к самому себе. — Я ненавидел себя за это. Каждый день. Каждую минуту. Я смотрел на других парней и думал: почему я не могу быть как они? Почему я не могу просто… любить девушку? Почему я должен любить своего лучшего друга? Это же неправильно. Так все говорили. Так говорил весь мир. И я верил им. Верил больше, чем себе.

Уилл пошевелился, словно хотел что-то сказать, но Майк поднял руку, останавливая его.

— Подожди, дай мне закончить. Пожалуйста. — Он судорожно вздохнул. — Когда ты признался тогда, перед битвой, я думал… я думал, что умру. Потому что ты был смелым. Ты сделал то, на что у меня никогда не хватало духу. Ты сказал правду, зная, что тебя могут отвергнуть. А я даже не смог сказать: «Я тоже». Я просто стоял там, как идиот, и обнимал тебя, и говорил, что горжусь тобой, хотя на самом деле я ненавидел себя за трусость. Я должен был сказать тебе тогда. Должен был. Если бы я сказал… может быть, всё было бы по-другому. Может быть, Джейн… — Его голос сорвался. Он замолчал, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы — горячие, злые, долгожданные — начинают жечь глаза.

— Джейн не вернуть, — тихо сказал он, когда смог говорить снова. — И я никогда себя за это не прощу. Она была замечательной. Она была героем. Она заслуживала настоящей любви, а не того суррогата, который я пытался ей дать. И я ненавижу себя за то, что, возможно, она чувствовала это. Чувствовала, что я люблю её не до конца, не так, как надо. Ты понимаешь, Уилл? Я не мог сказать ей «Я люблю тебя», потому что это была бы неправда. Каждый раз, когда я пытался, слова застревали у меня в горле, потому что я знал, что люблю не её. Я люблю…

Он осёкся. Слова повисли в воздухе, и он понял, что только что едва не сказал их. Здесь. Сейчас. Уиллу в лицо.

Уилл, который всё это время стоял неподвижно, как статуя, наконец пошевелился. Его лицо, до этого момента каменное, исказилось — нет, не гневом, не ненавистью. Болью. Глубокой, старой болью, которая, казалось, только сейчас начала выходить наружу.

— Ты закончил? — спросил Уилл, и его голос прозвучал холодно, но Майк услышал в нём дрожь.

— Я… да. Наверное.

— Тогда слушай меня. — Уилл шагнул к нему, и теперь они стояли лицом к лицу, достаточно близко, чтобы Майк мог видеть крошечные золотистые искры в его ореховых глазах. — Я знаю, что ты любил Джейн. Я знаю, что ты потерял её. Я знаю, что тебе больно. Но то, что она была моей сестрой, не значит, что я смогу заменить её.

Эти слова ударили Майка под дых. Заменить? Неужели Уилл думает, что Майк видит в нём замену? Что он пришёл сюда, потому что потерял одну Байерс и теперь пытается заполучить другого? Нет, нет, нет, всё не так, всё совершенно не так, но Уилл уже отступал назад, его лицо снова закрывалось, становилось непроницаемым.

— Уилл, это не…

— Пять минут истекли, Майк. — Голос Уилла был ровным, но руки, которые он сжимал в карманах пальто, дрожали, Майк был уверен. — Мне нужно идти.

И он ушёл. Быстрым шагом направился к машине Джойс, стоявшей у обочины, сел в неё, завёл двигатель и уехал, оставив Майка стоять на тротуаре, глядя на удаляющиеся красные огни задних фар.

Майк не знал, сколько он простоял там. Минуту? Десять? Час? Время снова потеряло смысл, как тогда, в первые дни после финальной битвы. Он чувствовал себя выпотрошенным, пустым, разбитым вдребезги. Он ожидал отказа, конечно, он готовился к нему. Но услышать это от Уилла, увидеть в его глазах неверие, почувствовать, как он возводит стену между ними — это оказалось страшнее и больнее всего, что он мог вообразить. «То, что она была моей сестрой, не значит, что я смогу заменить её». Заменить. Господи, он думает, что Майк хочет его в качестве замены. Думает, что все эти слова, эти признания — просто попытка заткнуть дыру, оставшуюся после смерти Джейн. Как объяснить ему, что он ошибся? Как доказать, что Майк любил его задолго до того, как Джейн появилась в их жизни? Как показать, что эта любовь — не вторая попытка, не запасной вариант, а первая, настоящая, единственная?

Майк вернулся домой. Родители уже спали, в гостиной горел только ночник. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на край кровати, уставившись в стену. Его взгляд упал на письменный стол. На нижний ящик. Тот самый ящик, где лежали письма 1986 года, письма в Калифорнию, письма, подписанные: «С любовью, Майк».

Решение пришло спонтанно. Возможно, идиотски. Возможно, это был последний отчаянный жест обреченного человека. Но ничего другого у него не осталось. Он встал, подошел к столу, открыл ящик и достал пачку писем, перевязанных старой резинкой. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, его собственный подростковый почерк — неровный, порывистый, полный скрытой тоски. Он держал их в руках — материальное доказательство своей любви, свидетельство того, что Уилл был в его сердце задолго до трагедии, задолго до того, как всё пошло прахом.

Уилл пробудет в Хоукинсе ещё несколько дней. У Майка было время. Но хватит ли ему смелости? Хватит ли ему сил прийти к Уиллу снова и сказать: «Ты ошибся. Посмотри. Вот доказательство. Я люблю тебя с четырнадцати лет. Может быть, даже раньше»?

Он колебался весь следующий день. В субботу он не пошел на работу, сказавшись больным (что было не такой уж ложью — его тошнило от волнения, и голова раскалывалась от противоречивых мыслей). Он сидел в своей комнате, перебирая письма, перечитывая их и чувствуя, как прошлое накрывает его с головой.

Вот письмо, датированное мартом 1986-го, всего через пару месяцев после отъезда Байерсов: «Уилл, сегодня шел дождь, и я вспомнил, как мы с тобой бегали по лужам, когда были мелкими. Ты всегда умудрялся промочить ноги первым, и я давал тебе свои сухие носки. Мама ругалась, когда я возвращался домой босиком, но мне было всё равно. Я бы отдал тебе всё что угодно, Уилл. Я и сейчас готов отдать тебе всё. Только скажи, что тебе нужно, и я сделаю это. Я скучаю по тебе так, что это физически больно. Это нормально — так скучать по другу? Наверное, нет. Но когда это я был нормальным?»

А вот другое, майское: «Мне приснился ты сегодня. Мы снова играли в D&D в подвале, и ты был Магом, а я — Паладином. Ты улыбался, и я подумал: как же я хочу, чтобы ты всегда улыбался. Твоя улыбка — это лучшее, что я видел в жизни. Если бы я мог нарисовать её, я бы рисовал каждый день. Но я не умею рисовать, как ты. Ты всегда был талантливым. Ты всегда был… прекрасным».

Вновь апрель 1986-го, письмо, которое Майк написал в день своего четырнадцатилетия: «Сегодня мне исполнилось четырнадцать. Все спрашивали, что я хочу в подарок. Я говорил — новый набор кубиков для D&D, или книгу, или пластинку. Но на самом деле я хотел только одного: увидеть тебя. Просто увидеть. Обнять. Сказать то, что не могу написать даже здесь, потому что боюсь, что кто-то прочитает эти письма. Но если ты когда-нибудь их прочитаешь — надеюсь, ты поймешь. И не возненавидишь меня. Пожалуйста, не возненавидь меня».

Майк читал и плакал. Слезы текли по щекам, капали на пожелтевшую бумагу, и он не пытался их вытирать. Он плакал по четырнадцатилетнему себе — испуганному, замкнутому, одинокому мальчишке, который жил во лжи, потому что правда казалась ему смертельной. Он плакал по Уиллу, который провел всё это время в неведении, думая, что он никому не нужен, что его чувства безответны. Он плакал по Джейн, которая заслуживала настоящей любви, но получила лишь тень. И он плакал по всем потерянным годам, которые уже не вернуть.

Воскресенье пришло пасмурным, с тяжелыми тучами, нависшими над Хоукинсом, словно само небо готовилось к буре. Майк не спал всю ночь. Он сидел, сжимая в руках пачку писем, и ждал рассвета. Когда первые серые лучи просочились сквозь занавески, он встал, оделся — простая рубашка, джинсы, куртка, — и вышел из дома. Ноги снова сами несли его на Черри-стрит, но на этот раз это не было случайностью. Он знал, куда идёт. Он знал, зачем.

Дом Байерсов встретил его всё теми же белыми стенами, всё тем же дубом во дворе. Машина Джойс стояла у обочины — значит, все были дома. Майк подошел к двери, сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Он поднял руку и постучал.

Дверь открыла Джойс. Она смотрела на него с удивлением, смешанным с осторожной теплотой.

— Майк? Что ты здесь делаешь в такую рань?

— Здравствуйте, миссис Байерс… то есть, миссис Хоппер. Извините. Мне нужно поговорить с Уиллом. Это важно. Очень важно.

Джойс несколько секунд всматривалась в его лицо — в его покрасневшие глаза, осунувшиеся черты, нервно сжатые губы — и что-то в её взгляде смягчилось. Она всегда понимала больше, чем говорила. Материнское сердце, пережившее столько потерь, не могло не чувствовать, когда кто-то стоит на грани.

— Он в своей старой комнате, — тихо сказала она, отступая в сторону. — Но будь осторожен, Майк. Ему было очень больно. Всем нам было больно.

— Я знаю, — сказал Майк. — Я постараюсь больше не делать ему больно.

Он вошёл в дом, стараясь не смотреть на фотографии по стенам — там, он знал, были снимки Джейн, и он не хотел расклеиться прямо сейчас. Дверь в комнату Уилла была приоткрыта. Майк постучал.

— Мам, я же сказал, я спущусь через пять минут, — раздался голос Уилла изнутри. — Мне нужно закончить…

— Это не твоя мама, — сказал Майк, и его голос прозвучал глухо, незнакомо.

В комнате повисла тишина. Затем шаги. Дверь распахнулась, и Уилл застыл на пороге, глядя на Майка с выражением, в котором смешались удивление, настороженность и что-то ещё — что-то, что Майк боялся назвать, но отчаянно хотел увидеть.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Уилл. Он не был груб, но голос его звучал закрыто, словно захлопнувшаяся книга. — Я думал, мы всё сказали друг другу.

— Нет, — Майк покачал головой. Он чувствовал, как дрожат руки, в которых он сжимал письма. — Не всё. Ты сказал, что не сможешь заменить Джейн. И ты прав. Ты не можешь её заменить. Ты никогда не был заменой. Ты никогда не был вторым номером. Я не поэтому здесь.

Он протянул письма Уиллу. Тот машинально взял их, нахмурившись, не понимая.

— Что это?

— Прочитай. Пожалуйста. Просто прочитай. Это всё, о чем я прошу.

Уилл колебался. Его пальцы сжимали пачку писем, а глаза — ореховые, глубокие, полные такой сложной смеси эмоций, что Майк не мог разобрать их все — смотрели на него с недоверием.

— Письма? — спросил Уилл. — От кого?

— От меня, — сказал Майк. Его голос срывался, но он продолжал. — Я написал их в 86 году. Когда вы были в Калифорнии. Я писал их тебе, Уилл. Каждый день. Я не отправлял их, потому что боялся. Боялся, что ты узнаешь правду и отвергнешь меня. Боялся, что ты сочтёшь меня ненормальным. Боялся, что весь мир об этом узнает. Я был трусом. Я был идиотом. Я всё испортил. Но я не хотел, чтобы ты думал, что ты для меня — всего лишь замена. Ты никогда ей не был. Ты был первым. Ты всегда был первым.

Уилл молча смотрел на письма. Потом перевёл взгляд на Майка. В его глазах что-то происходило — что-то, что Майк не мог расшифровать, но от чего его сердце забилось быстрее.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал их? — спросил Уилл. — Сейчас?

— Да. Прочитай. Хотя бы одно. Хотя бы пару строк. А потом скажи мне, что я вру. Скажи, что я пришёл к тебе только потому, что потерял Джейн. Скажи — и я уйду. Навсегда. Больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Обещаю.

Уилл опустил взгляд на письма. Его руки слегка дрожали, когда он развязывал резинку, когда брал первое попавшееся письмо — то самое, июльское, с признанием в том, что Майк не мог написать даже на бумаге. Он начал читать. Майк стоял неподвижно, едва дыша, наблюдая за его лицом. Сначала оно было напряженным, настороженным, закрытым. Затем, по мере того как глаза Уилла бежали по строчкам, напряжение начало сменяться чем-то другим. Брови поползли вверх. Губы приоткрылись. А затем — затем в его ореховых глазах заблестели слёзы.

— Майк… — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько всего: боль, надежда, страх, облегчение, тоска.

— Читай дальше, — попросил Майк. — Их там много. Я написал их десятки. И каждое слово в них — правда.

Уилл читал. Одно письмо, другое, третье. Его лицо менялось — оно как будто трескалось, ломалось, и сквозь эти трещины проступал не тот взрослый, закрытый Уилл, который уехал в Нью-Йорк два года назад, а тот четырнадцатилетний мальчик, который любил рисовать, играть в D&D и тайно мечтал о том, что его лучший друг когда-нибудь посмотрит на него иначе.

— Ты писал это… тогда? — прошептал Уилл, когда закончил очередное письмо. Его голос дрожал, как натянутая струна. — Когда я думал, что ты… что ты любишь Джейн? Когда я каждую ночь плакал в подушку, потому что думал, что я тебе безразличен? Ты писал это?

— Каждое проклятое слово, — сказал Майк. — И я ненавидел себя за то, что не мог отправить их. Ненавидел себя за то, что писал их по ночам, а днём делал вид, что всё в порядке. Ненавидел себя за то, что заставлял тебя страдать. Я знаю, что я причинил тебе боль. Знаю, что опоздал на много лет. Знаю, что у тебя новая жизнь в Нью-Йорке, и я, возможно, не имею права врываться в неё. Но я не мог позволить тебе думать, что ты для меня — просто замена. Ты никогда ей не был, Уилл. Ты — моя первая любовь. Моя единственная настоящая любовь. И я знаю, что сейчас, после смерти Джейн, это звучит ужасно. Как предательство по отношению к ней. Но я не могу больше врать. Я устал. Я так устал.

Уилл молчал. Письма дрожали в его руках. Слёзы текли по его щекам — беззвучно, неостановимо, как весенний ручей. Он смотрел на Майка, и в этом взгляде больше не было холода. Не было стен. Было только обнаженное, раненое, всё ещё не верящее в происходящее чудо.

— Ты правда… — начал он и запнулся. — Ты правда это чувствуешь? Прямо сейчас?

— Я чувствую это с четырнадцати лет, — сказал Майк. — Может, раньше. Может, с того самого дня, когда ты показал мне свои рисунки в детском саду, и я понял, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Может, с того дня, когда ты пропал, и я понял, что скорее умру, чем перестану искать тебя. Может, с того дня, когда я спрыгнул со скалы ради тебя — и ни секунды не сомневался. Я не знаю, когда это началось. Но я знаю, что это никогда не заканчивалось. И никогда не закончится.

Он замолчал, переводя дыхание. Уилл стоял перед ним, держа в руках письма — материальное доказательство того, что всё это правда, — и плакал. А потом, без единого слова, он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до нуля. Его руки обвились вокруг шеи Майка, и он прижался губами к его губам.

Это был не нежный поцелуй. Не романтический. Это был поцелуй-отчаяние, поцелуй-искупление, поцелуй, в который Уилл вложил все годы тоски, все ночи, проведенные в одиночестве, все слёзы, которые он пролил, думая, что он не нужен, не любим, не важен. Майк ответил мгновенно — с такой силой, будто этот поцелуй был единственным, что держало его на плаву все эти годы. Его руки легли на талию Уилла, притягивая его ближе, ещё ближе, так близко, что между ними не осталось ни миллиметра пространства. Они целовались на пороге старой комнаты Уилла, в доме, где прошло их детство, под крышей, которая видела их первые встречи, их первые разговоры, их первые тайны. И всё это время Уилл не произносил ни слова. Только целовал — снова и снова, снова и снова, — пока его ореховые глаза наполнялись слезами, которые текли по щекам и смешивались с их дыханием.

Когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь, дрожа, всё ещё не веря в реальность происходящего, Уилл уткнулся лбом в плечо Майка и тихо, едва слышно, прошептал:

— Я верил, что однажды это случится. Где-то глубоко внутри. Какой-то глупой, наивной частью души. Я верил, что ты придёшь. Что ты скажешь мне эти слова. Что всё это было не зря.

— Это было не зря, — сказал Майк, гладя его по волосам, чувствуя, как его собственные слёзы наконец-то прорываются наружу. — Ничто не было зря. Вся эта боль, все эти годы — они привели нас сюда. К этому моменту. И я клянусь тебе, Уилл Байерс, что больше никогда не отпущу тебя. Больше никогда не солгу. Больше никогда не сделаю тебе больно. Я клянусь.

— Ты не можешь этого обещать, — прошептал Уилл. — Никто не может.

— Я могу, — сказал Майк. — Потому что я люблю тебя. И я скорее умру, чем снова потеряю тебя.

Они стояли так долго — обнявшись, плача, дыша друг другом. За окном поднималось солнце, разгоняя серые тучи, и его лучи, пробиваясь сквозь занавески, рисовали на полу комнаты золотистые узоры. Где-то на кухне хлопотала Джойс, наверняка догадавшаяся о том, что происходит в комнате её сына. Где-то в другой части Хоукинса Дастин, Лукас и Макс жили своей жизнью, не зная, что прямо сейчас две израненные души наконец-то нашли друг друга. Где-то далеко — в Нью-Йорке, где Уилл строил новую жизнь, — ждала квартира, которая, возможно, теперь станет домом для двоих.

Но всё это было потом. А сейчас были только они двое, и старые письма, рассыпанные по полу, и обещание, которое они дали друг другу без слов, — быть вместе, несмотря ни на что.

— Знаешь, — сказал Уилл, когда его дыхание немного успокоилось, — я всё ещё злюсь на тебя. За то, что ты не сказал раньше. За то, что заставил меня поверить, что я один. За то, что я похоронил сестру, думая, что ты любил её, а не меня. Это было… жестоко. Даже если ты не нарочно.

— Я знаю, — тихо ответил Майк. — И я никогда себя за это не прощу. Но я проведу остаток своей жизни, пытаясь искупить это. Если ты дашь мне шанс.

— Я дам, — сказал Уилл, и в его голосе, всё ещё дрожащем от слёз, прозвучала стальная нотка уверенности. — Я ждал этого десять лет. Я не собираюсь упустить это сейчас.

Он поднял голову, заглянул в глаза Майку и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Майк помнил с детства, которую он рисовал в своих фантазиях, которую он так отчаянно пытался сохранить в памяти все эти годы. Улыбка Уилла Байерса. Самая прекрасная вещь, которую он когда-либо видел.

— С любовью, Майк, — прочитал Уилл вслух подпись на одном из писем, которое всё ещё сжимал в руке, и его улыбка стала шире, теплее, ярче. — Ты подписывал их «С любовью, Майк». А мне отправлял только «Твой, Майк».

— Я идиот, — признал Майк.

— Полный идиот, — согласился Уилл. — Но теперь ты мой идиот.

И они снова поцеловались — на этот раз нежно, медленно, смакуя каждое мгновение. И мир за окном продолжал жить своей жизнью, но для них он остановился, замкнувшись в этой комнате, в этом моменте, в этом обещании. Потому что иногда, чтобы найти дорогу друг к другу, нужно пройти через ад. Иногда нужно потерять всё, чтобы понять, что действительно важно. Иногда нужно перестать бояться, чтобы наконец стать счастливым.

И они стали. Не сразу, не вдруг, не без шрамов, которые навсегда останутся на их сердцах. Но они стали счастливыми. Вместе. Как и должно было быть с самого начала.

Солнце поднялось над Хоукинсом, заливая город светом. Где-то далеко, за пределами этого мира, за закрытыми вратами, покоилась Изнанка — побеждённая, но не забытая. Где-то в памяти жила Джейн — героиня, сестра, подруга, которая отдала жизнь за то, чтобы другие могли жить. А здесь, в маленькой комнате на Черри-стрит, два парня держались за руки и смотрели в будущее, которого у них никогда бы не было, если бы не чудо — и если бы не любовь, способная пережить годы, расстояния, потери и страх.

Уилл поднял одно из писем, разгладил его и аккуратно положил на стол.

— Я сохраню их, — сказал он. — Все до одного.

— Зачем? — спросил Майк. — Это же просто бумага.

— Нет, — покачал головой Уилл, и его глаза, всё ещё влажные от слёз, сияли теплом. — Это доказательство. Доказательство того, что ты любил меня даже тогда, когда не мог сказать. Доказательство того, что всё это было не зря. Что мы не зря ждали.

Майк сжал его руку и кивнул. Слов больше не требовалось. У них было всё время впереди — целая жизнь, чтобы сказать друг другу всё то, что они не могли сказать годами. И они собирались использовать каждую секунду.