разговоры

В темноте балкона одиноко чиркает зажигалка. Сигарета, дымясь, зажигается и тлеет почти сразу же. Серёжа хмурится, роняя взгляд на быстро улетающий пепел и делает повторную затяжку. Горло раздирает болью, но не понятно, то ли от крика, с которым Татищев отступил в единственное безопасное для него место, то ли виноват никотин.

У двери виновато топчется Катя. Привстает на носочки, косясь на сутулую спину брата, но заходить не смеет. Серёжа знает, что сестра плачет: Татищева старательно утирает слезы, но ее с головой выдаёт шмыганье, с которым она вытирает быстро забившийся нос.

На нее злиться у брюнета нет ни причин, ни сил. Перед сестрой лишь совестно. Слегка повернув голову к двери, Сережа видит, как Катя, отступая на один, а затем ещё на несколько коротких шагов, разворачивается и уходит прочь, тихо прикрывая дверь их с Серёжей комнаты.

К отцу идти ей смысла нет. Юра, уже порядком наломавший дров, долго терпеть не смог. Заблестевшие от слёз глаза Катеньки стали последней каплей. Серёжа думал, что бледнее, чем уже есть, Челябинск стать не сможет, но крупно ошибся: кровь от отцовской кожи отлила в ту же секунду. Тот, шарахаясь, как от огня, отступил на несколько шагов, после чего развернулся, спешно выцепив с вешалки куртку и торопливо надев ботинки. Стоило входной двери хлопнуть, Магнитогорск не выдержал.

— Ну и катись! — прокричал вслед Серёжа. Нахмурил брови, до побеления сжимая кулаки. — И без тебя справлялся!

Сейчас же, крепко задумавшись, Татищев не замечает, как доходит до фильтра: губы слегка обжигает, и бычок, вылетев из руки, стремительно падает вниз. Парень провожает его взглядом до самой земли, чертыхаясь.

Пальцами нашаривает пачку, вытаскивая из нее новую сигарету и бросая беглый взгляд на балконную дверь. Он хмурится, поднося никотиновую палочку к губам, но до зажигалки пальцы так и не дотягиваются. Его внимание привлекает завибрировавший телефон, который, если честно, хотелось выбросить в след за бычком, но Серёжу от этого останавливает красноречивое «Костян» на дисплее. Зажимая сигарету меж зубов, он отвечает, уже предугадывая первые слова Уралова.

— Серёжа? — уже уловив тяжёлое дыхание, все же спрашивает Костя. — Что случилось? Что ты сделал?

Магнитогорск хмыкнул. «Нажаловался», — догадывается парень, представляя сбивчивый рассказ Юры о том, что сын в его глазах только что умер.

— Опидорел, получается, — невесело смеётся брюнет, все же зажигая измятую в зубах сигарету.

Костя смолчал. То ли переваривает, — думает Серёжа. — то ли ищет способ тактично сбросить звонок. Но с другой стороны: Костя не Юра, не в его стиле закатывать истерики, да ещё и по такому поводу. Точно не тогда, когда его лучший друг — Питер. Потому Татищев и прикусывает язык, оставив свои колкости при себе.

— И ты рассказал об этом Юре? — Сережа мычит, слушая усталый вздох по ту сторону провода. — Понятно. И он ушёл?

— Сбежал, — поправляет подросток, делая долгую затяжку. — Вероятно, пошёл дышать непидорским воздухом, а то мало ли, вдруг воздушно-капельным путем передается.

Уралов, честно признаться, даже теряется. Магнитогорск сделал то, на что у него не хватает духу целых триста лет, поэтому слов, чтобы успокоить подростка, у мужчины не находится.

— Дай ему время, — просит Екатеринбург. — Пусть побесится, проветрит голову и все обдумает. Потом вернётся, просто вряд-ли сразу.

— Конечно вернётся, куда он денется? Квартира-то его, — бормочет Сережа, поглядывая на покрытые снегом улицы. — Ладно, Костян, я тебя понял.

Мужчина лишь угукает, и подросток, не дождавшись полного ответа, быстро сбрасывает звонок. Внимание Серёжи привлекают сообщения от Дани, которому брюнет тут же строчит ответы, но получает лишь входящий звонок.

«Да я сегодня диспетчер», — усмехается Татищев, поднимая трубку.

— Рассказал? — нетерпеливо спрашивает Даня, который, вероятно, сейчас активно покусывает губы, напридумав сотню сюжетов развития их с Юрой конфликта.

— Вроде того, — бормочет Серёжа, подкидывая Московскому поводов для переживаний.

— Сильно поругались?

— Ну, Юра ушёл из дома, Катя ревёт в комнате, а я стою на балконе, — монотонно перечисляет Татищев, потряхивая пепел.

— Опять куришь? — Магнитогорск согласно мычит. — Опять в одной футболке?

Ответа уже не следует, но Дане и не нужно: он уже без проблем представляет вид согнутого над оконной рамой Серёжи, стоящего в одной измятой футболке. Пальцы невольно сжимают телефон сильнее, и несчастное устройство тихо шуршит чехлом о металл.

— Не густо... — бормочет Химки, и Магнитогорск улавливает в трубке стук чужих пальцев по столу.

Говорить что-то у Серёжи сил больше не остаётся. Тот лишь слушает наставления Московского, на все угукая, и на «люблю тебя» отвечает тихим «я тоже», спешно сбрасывая звонок.

Многострадальный телефон со стуком ложится на подоконник, а сам Татищев тушит сигарету о карниз, тут же выбрасывая, и направляется прочь с балкона. На сердце как-то погано, но признавать этого не хочется.

Не хочется и тогда, когда подросток останавливается перед их с Катей комнатой, раздумывая, стоит ему заходить или нет. За дверью слышатся тихие всхлипы, и вот тогда Сережа врать себе больше не может: ощущения у него, если честно, паршивые.

Брюнет аккуратно заходит в комнату, взглядом натыкаясь на большой комок из одеял, в котором, судя по дёрганью, сидит Катя. Она, вероятно, даже и не услышала, как вошёл брат, продолжая активно плакать, прерываясь на всхлипы. Комок трясется с каждым неровным вздохом, и Татищеву делается по-настоящему совестно.

— Кать? — зовёт Серёжа. Комок замирает.

Сестра не отзывается и тогда, когда подросток подходит к ее кровати вплотную. Татищев устало вздыхает, садясь на самый край, и аккуратно касается одеяла приподнимая его.

— Ну и чего ты? — Серёжа честно пытается выдавить улыбку, но выходит она уж слишком кривой, заставляя губы сестры дрожать с новой силой.

— Папа не вернётся? — мямлит девочка, заливаясь новым потоком слез. Татищев хмурится, но не со злости и раздражения, лишь сожалея.

— Да куда он денется? — чувствуя дежавю, тихо говорит подросток. — Перебесится и придёт обратно.

Кате верится тяжело, но она лишь кивает, опуская взгляд на согнутые к торсу колени. Смотреть на это у Серёжи не хватает совести. Сестринское одеяло он стягивает до затылка, а сам, подсаживаясь ближе, притягивает Катю в неловкие объятия.

Татищева молчит и, кажется, даже не дышит, но надолго ее не хватает: Снежинск тут же цепляется за футболку брата, прижимаясь ближе, и начинает громко плакать. Брюнет даже теряется, не находя ответа, чтобы успокоить сестру, но та, видимо, вряд-ли бы услышала его. Стыд облепляет Серёжу с ног до головы, и он может лишь совсем боязно, непривычно поглаживать спину Кати, позволяя ей выплеснуть эмоции.

Когда время переваливает за девять, плакать сестра уже перестает. Вымотанная, она всем телом наваливается на Магнитогорск, сонно и очень устало моргая. С Катей Сережа сидит ещё полчаса, дождавшись, пока та уснёт, и уложив ее на кровать, медленно выходит из комнаты, сталкиваясь с удивлённым и настороженным взглядом Юры, сидящем на диване.

— Когда вернулся? — бормочет подросток, тут же щетинясь, но теряется, не найдя в отцовских глазах той злости, которая искрилась пару часов назад.

От Челябинска табаком пахнет за километр: видно, тот тоже прошел свой собственный курс реабилитации.

— Час назад, — сипло отвечает мужчина, хлопая по месту возле себя.

Садиться Серёжа не спешит. Хмурится, ища подвоха, но так его и не находит. Аргументов больше не остаётся, как и сил стоять, поэтому вяло передвигая ногами, Магнитогорск садится, настороженно косясь на отца.

— Катюша уснула? — невзначай спрашивает Юра, кидая взгляд на комнату, из которой вышел сын.

— Да, — отвечает подросток. — Недавно совсем.

— Понятно, — кивает Татищев, локтями опираясь на колени. Молчание виснет непозволительно долго, и Серёжа уже порывается встать, как вдруг Юра продолжает: — Ты прости меня, Серый.

Магнитогорск замирает, медленно поворачивая голову в сторону отца, но опять же не находит повода для бегства: бледное, совсем изнеможенное лицо Челябинска хмурится в искреннем сожалении, да так, что аж Серёже становится жалко.

— Папка у тебя еблан, — поджимая губы, Юра старается глядеть на сына, но Татищев видит, как старший бегает по лицу, вероятно, очень нервничая.

А нервничать, обычно, не в духе Челябинска.

— Я просто... — мужчина облизывает сухие губы, пытаясь подобрать хоть пару верных слов. Магнитогорск молчит. Косит взгляд, недоверчиво глядя, а Юра и слова против не говорит. — Я удивился.

— Я заметил, — не выдерживает Серёжа, вкладывая в слова всю свою обиду.

— Я сказал много лишнего, — признает отец и все же отводит взгляд на пестрый советский ковер, выкидывать который ну уж очень жалко. — Для меня это странно. Я не мог и не могу понять этот выбор, но... Бля, Серёг, если ты счастлив — мне большего и не надо.

Сдержать удивление у Магнитогорска выходит плохо. Брови невольно ползут наверх, а с лица пропадет всякий намёк на злость. По подростку видно, что тот нехило растерялся. Юра поднимает взгляд, полный искренности, и почему-то разрыдаться хочется уже Серёже. Тот поджимает губы, пряча удивление за раздумьями.

— Косте звонил? — уже заранее зная ответ, парень юрко отводит взгляд от отца на настенные часы.

— Звонил, — не отрицает Татищев. — Ему я тоже кучу лишнего наболтал, но это же Костян, упрямый, как чёрт. Он-то до меня и донёс то, что хотел и ты.

«Донёс, значит», — думает парень. Что же должен был сказать такого Екатеринбург, чтобы в Юре проснулась обратная его гомофобии сторона? Должно быть, дар убеждения Кости выше понимания Серёжи, поэтому размышлять об этом подросток не стремится, переключая внимание на замолчавшего внезапно отца.

Это даже на пользу. Татищев сидит, нервно потирая ладони, и думает. Злости, как таковой, Серёжа и впрямь уже не чувствует. Только горьковатый привкус обиды остаётся на языке, но и это не кажется основной проблемой.

Юре хочется верить.

Никогда ещё так сильно Магнитогорск не переживал из-за неодобрения отца. Захотел на неделю сбежать из дома к Норильску? Да пожалуйста. Захотел проколоть нос? Без проблем. Рассказывать отцу о своих отношениях? Тут уж, извините, Серёжа умывает руки.

Так бы и дальше откладывал этот разговор, но Даня, сидя с ним ранним утром в Химках сказал действительно дельную вещь.

«Лучше сказать самому, чем этот факт неожиданно всплывёт. Так хоть проконтролировать сможешь», — и Серёжа согласен. Проконтролировать, конечно, не вышло, но на пути к взаимопониманию свою лепту вложил и неожиданно появившийся Уралов.

Татищев кидает беглый взгляд на отца, возвращая его к часам, а затем, коротко выдохнув, поворачивается уже полностью, глядя прямо в глаза напротив. Красноречием Сережа не блистал никогда, хотя хуже точно не стало бы. Атмосфера в комнате и без помощи подростка витает не самым позитивным образом.

— И что, даже подкалывать не будешь? — наугад отшучивается Сережа, не найдя ответа. Лицо Юры тут же озаряется слабой улыбкой, и тот, расшифровав в этом принятые извинения, коротко смеется.

— Этого я уже обещать тебе не могу, — с хохотом говорит мужчина, поднимаясь с насиженного места.

Магнитогорск, чувствуя, как с плеч спадает камень переживаний, и сам начинает улыбаться, хмыкая. Взгляд Юры становится непривычным до невозможного: теплеет настолько, что невольно кажется, будто Серёжа снова тот шкет, постоянно крутившийся в отцовском гараже и носивший ему неверные инструменты.

Когда чужая ладонь падает на волосы, становится уж совсем странно. Челябинск, усмехаясь, треплет сына по волосам, а Серёжа удивляется: точно ли это тот человек, с которым они ссорились несколько часов назад? Как сильно, оказывается, меняют людей суровая уральская зима и разговор с таким же суровым уральцем. Удивительно.

— Ну раз такие дела, давай хоть поужинаем адекватно, — говорит Юра и, не дожидаясь ответа подростка, убирает руку с чужой макушки и уходит на кухню. — Я голоден как чёрт. Что бы сварганить-то? — озадаченно бубнит отец, и Серёжа замечает, как на радостях тот аж распрямляется, откидывая многострадальные плечи назад.

«А Даня, всё-таки, верные слова иногда говорит», — думает про себя Серёжа, вскакивая вслед за отцом.