ЗР глава 9

Заклятие рыцаря

Глава 9

Пока паромщик собирал плату, обеспечивая себе достаток, странствующий рыцарь сэр Дагонет узнал, что тот, по чьему делу он отправился в ад, уже прогуливается тем временем по одному из Елисейских садов. Поскольку законы ада запрещали самому рыцарю входить в эти священные места, он помахал просителю, чтобы тот приблизился, и дословно передал ответ и резолюцию своего господина. Проситель же, учитывая, где он теперь находится, ответил примерно таким же количеством слов, сколько монет прежде бывало у него в кошельке. Посыльный распрощался с ним так же кратко. Как французский щеголь, приехавший в незнакомую страну скорее чтобы себя показать, чем наблюдать за другими, рыцарь едва бросил презрительный взгляд на гуляющих по Елисейским садам и, вскочив на наемного адского коня, был таков. Пока он занят своими обычными делами, стараясь и адски потея, позвольте мне перенести вас на эти insulae fortunatae, которым уготовлено стать домом лишь для блаженных душ.

Стены вокруг этого прекрасного обиталища белы, как чело небес, они блестят как полированная слоновая кость, но материал, из которого они сложены, еще прекраснее. Они высоки, как столпы, на которых покоится дворец Юпитера, и крепки, как заколдованные башни. Внутрь ведут лишь одни ворота из серебра высшей пробы. Они столь узки, что пройти в них за раз может только один человек. Вокруг протянулся пояс вод, сладких, благовонных и прозрачных - извивается он фигурнее, чем виноградный лист, а на вкус восхитительнее, чем божественный нектар.

Зайдите в рощу, и вы услышите мелодичное пение множества разных птиц, увидите, как ловко играют на свирели юноши, а девы целомудренно танцуют. Пастухи там живут весело, как короли, а короли рады составить им компанию. Вдовам не на что жаловаться, сироты не проливают слез, ибо скупость ничего не добьется золотом, а жестокость - своей близостью к власти. Бедняку не нужен юрист, чтобы защищаться в суде, ведь там нет ни присяжных, чтобы осудить его, ни судей, чтобы уничтожить приговором. Там царит радость без неприличия, здоровье без злоупотребления, вино без неумеренности, роскошь без угождения плоти, красота без прикрас и любовь без притворства. Зима там не тиранствует, а лето не дышит заразой - весь год царит весна, одевая ветви листвой, так что крона деревьев всегда пышна, фрукты наливаются спелостью, вечно распускаются цветы. Так искусно созданы эти рощи, что даже и скамьи, на которых сидят блаженные обитатели этих мест, - благоухающие фиалковые клумбы, а их кровати - мускусные розы. Голову кладут они на подушки из анютиных глазок, а укрываются одеялами из нежных, как шелк, ивовых листьев.

Здесь не постоялый двор, открытый для всех путешественников, а дворец, где обитает само счастье, и не каждого допускают к его двору, а лишь тех, кто это заслужит. Из всех жителей земли меньше всего там терпят тех, кто сдает жилье в наем - за то, что вымогают непомерную плату. Судейского-взяточника не допустят даже до ворот. Наемному фехтовальщику не разрешат приблизиться и на двадцать шагов, как и виноторговцу, и фермеру, и портному - разве только если он проползет сквозь игольное ушко - и почти никому из джентльменов-распорядителей. Что касается женщин, какими бы утонченными они ни были, едва лишь одна из пятисот попадает туда - особенно если речь о повивальных бабках, горничных и служанках: их дела слишком хорошо известны, чтобы их пускали в эту обитель. Нет, нет, полноправными ее жителями могут стать лишь те, у кого совесть совершенно без трещин, руки не запачканы нечистотой, ноги не сбиты на пути ко злу, а сердца никогда не были пустыми. Слушайте, и я расскажу вам, кому из проезжающих мимо выдается разрешение высадиться на этих берегах.

Младенцев, что умерли у материнской груди и еще не всосали с молоком родительские грехи, принимают с удовольствием - их невинности ради. Благочестивых певцов, что очаровывали души божественными гимнами, а свою жизнь уподобили восковой свече в серебряном подсвечнике, чтобы выводить людей из темноты греха, - за цельность духа.

В это общество допускают и некоторых ученых, но всех вместе их там наберется меньше, чем членов в одном университетском колледже - а все потому, что они или разжигают смуту в священном месте жаркими спорами, или убивают сердца своим холодом.

Есть там поле, со всех сторон окруженное ивами, которое называют полем горя. Здесь обитают недовольные, от чьих опаляющих вздохов вянут цветы. На весь мир они смотрят, как на полный сумасшедших Бедлам, и как обитатели Бедлама, стремятся к уединению. Это покинутые возлюбленные, которые иссохли в ничто от тоски по ничему - плача от любви к какой-нибудь распутнице, сошли от горя в могилу, пока она, смеясь над наивным дураком, легла в постель с другим. Не осталось у бедняг никакой радости, кроме как сесть среди цветов и петь печальные баллады на заунывный напев. Хоть они и расстались со старой жизнью, но не могут забыть любовь своей молодости, так что проводят время, плетя венки из мирта и проливая так много слез, что из них потекла небольшая речка и подмыла корни ив, отчего одна сторона листьев почти совсем побелела.

Есть там и другое место, где расположились лагерем одни только военные, причем не все подряд, а только те, кто благородно пал в бою - и даже от них только те, кто не запятнал себя кровавыми расправами, мстя за свою страну. Они были суровы, но не жестоки: держа в одной руке смерть, а в другой - милость, они никогда не насиловали девушек, не обижали вдов, не убивали младенцев. Перед боем они никогда нарочно не напивались, чтобы никого не щадить, а после - никогда не дрались за право выпить за здоровье шлюхи. Этот гарнизон почти не получает содержания, а оттого и не бунтует.

Далее всего лежит роща, сама по себе похожая на остров, ибо ее охватывает, словно хрустальным поясом, журчащий музыкой ручей. Его берега так густо поросли лавровыми деревьями, что и молния, если ударит сюда, не пробьется сквозь их чащу. Снаружи роща кажется пустынной и унылой, ибо живущие в ней погружены в себя, но из нее доносятся столь гармоничные звуки, что птицы, чтобы научить своих птенцов мелодиям, гнездятся только там. Называется она Лавровой рощей, и стекаются сюда одни лишь только дети Феба, поэты и музыканты: одни сочиняют песню и дают ей жизнь и меру, а вторые придают ей голос и музыкальную речь. Когда эти счастливые души сидят в уединении, их тела светятся, как звезды, а если соберутся вместе - блистают, словно созвездия. Роща полна прекрасных шатров и беседок. В одной из них сидит старик Чосер, почитаемый как первый поэт, в добром веселье, ласковый на слово и милостивый делами. Его окружают все поэты или макары его времени; обняв друг друга за плечи, они смотрят на него и внемлют золотым струящимся из его уст строкам. Как мать Эвандера, все они говорят стихами, да такими, что превосходят сладостью аттическое красноречие. Язык их так приятен богам, что только на нем они изрекают свои оракулы.

Как только в эту часовню Аполлона вошел величественный Спенсер, старейшины из этих певцов божественного пыла одарили его лавровым венком и спели ему приветствие. Чосер назвал его сыном и посадил по правую руку от себя. Музы, сопровождавшие Спенсера, подали знак - и все замолчали и настроили слух, желая внимать тому, как он допоет наконец хвалу Королеве фей до конца.

В другой компании сидели ученый Уотсон, трудолюбивый Кид, талантливый Этчлоу и неподражаемый Бентли (пусть он и был актером, питавшимся трудом поэтов, но почитал их и сам служил музам). Они пили друг за друга, сидя у священного колодца; кто-то пел гимны Аполлону, а кто-то - остальным богам. Тем временем Марло, Грин и Пиль удалились в тень огромной лозы и смехом приветствовали Нэша, только что присоединившегося к их коллегии. Он еще не оставил свой резкий и сатирический дух, которым отличался на земле, и по привычке гневно бичевал скупых покровителей. Нэш обвинял их в своей безвременной смерти, ибо если бы они вознаграждали его музу так, как она заслуживала, то до самого последнего дня он ел бы одних только каплунов и запивал их жженкой из сладкого хереса. Он бы не играл так отчаянно со своей жизнью и не свел бы губительное знакомство с маринованными селедками, укоротившее его дни. “Что нового в мире?” - спросили его. Он отвечал, что варварство стало настоящей эпидемией и встречается чаще, чем зубная боль. А как там теперь дела у поэтов с актерами? Как у врачей с их пациентами, отвечал Нэш. Пациент ценит доктора, пока не выздоровеет, а актер поэта - пока после заразы не начнут снова заполняться двухпенсовые места на галереях. Вот до такой нищеты и презрения, сказал он, пало священное искусство поэзии: автор, достойный сидеть за столом Феба, тратит напрасно свой разум, чтобы заслужить аплодисменты более тонких душ - но отдав этому все силы, он подобен Окну, который плетет соломенную веревку в царстве мертвых, а его осел все сплетенное съедает. Этот осел и есть публика с загрубелыми ладонями. 

Едва успел Нэш вымолвить все это, как вбежал тучный Четл, в одышке и весь в поту. Все встали встретить старого знакомого и опустились на колено выпить за здоровье всех почитателей Геликона. Оттого произошел такой дикий шум, что заклятие полностью рассеялось и оказалось сном, а я внезапно проснулся и теперь снова бодрствую.

(перевод Владимира Макарова)