🔥☆ пылкое наказание

Этот день начался не с рассвета — он начался с ярости, раскалившей воздух добела. Палящее солнце безжалостно выжигало последние остатки сил, превращая безбрежные дюны в раскаленную сковороду, а рабский труд — в беспросветный круговорот мучений.

На вершине своего неизменного, сотканного из ослепительно-белых испарений облака вальяжно восседал Данила. Бог пустыни — бессердечный, вечно недовольный тиран, чья воля простиралась от горизонта до горизонта, — наслаждался моментом. Из изящного бокала тонкого хрусталя он лениво потягивал терпкое ледяное вино, бросая на изнуренных людей взгляды, полные холодного презрения. Его рыжие волосы, яркие, как язык пламени, казалось, соперничали с безжалостным светилом.

— Да что же вы за бездарности такие! Руки из одного места растут, ни единой задачи выполнить нормально не можете! — прогремел его голос, от которого задрожали невидимые небесные опоры.

Кашин с раздражением стукнул оземь массивным золотым жезлом. Земля под ногами заходилась в истерическом припадке: дюны ходуном ходили, поднимая в воздух удушающие тучи золотистой пыли. Вы едва устояли на ногах, судорожно вцепившись пальцами в обжигающий песок, чтобы не рухнуть лицом в раскаленную пытку.

Все трепетали перед ним. Никто не смел поднять глаз, никто не осмеливался вымолвить хоть слово против деспотичного хозяина этих мест. Но было в этом суровом божестве нечто странное. Иногда, украдкой поднимая взгляд с работы, вы замечали на себе его тяжелый, прожигающий взгляд. Он следил за вами дольше, чем за остальными, выделял из общей серой массы рабов. Сердце тогда пропускало удары, обжигая изнутри запретным теплом, но вы тут же гнали от себя эти мысли: грезить о боге в романтическом ключе было равносильно смертному приговору.

Воздух был настолько сухим, что в горле словно застрял наждак. Без единой капли воды, без крошки хлеба под палящим зноем вы чувствовали, как иссякает последняя искра жизни. Мир вокруг качнулся, перед глазами заплясали черные мушки. Работу удавалось выполнять лишь механически, из последних сил: пальцы не слушались, драгоценный строительный материал то и дело просыпался сквозь дрожащие ладони, оставляя за собой кривые, уродливые линии.

Один из работяг, трудившийся по соседству и давно мечтавший выслужиться перед хозяином, заметил вашу слабость. В его глазах блеснул подлый звериный огонек: он решил, что потопление ближнего станет билетом к милости грозного Бога.

— Кашин! О великий бог! — истошно заверещал он, бросаясь вперед и тыкая в вашу сторону дрожащим пальцем. — {Т/и} работает из рук вон плохо! Этот презренный раб саботирует труд! Вы должны покавить его за такую вопиющую халатность!

Рыжеволосый тиран даже не шелохнулся. Он медленно взял со столично-белого блюда спелую, тяжелую виноградину, поднес к губам, оценивая её взглядом, а затем небрежно бросил обратно. Его хищные губы растянулись в зловещей, предвкушающей улыбке.

— Позови сюда. Сию же минуту, — прошипел он, бросив на доносчика взгляд, полный такого ледяного презрения, что тот мгновенно осекся. Кашин нутром чувствовал: предстоящая расправа принесет ему извращенное, глубокое удовольствие. И почему-то в глубине души он знал, что это наказание отзовется сладким трепетом и в сердце провинившегося раба.

Тем временем вы, истощенные до предела, сбитые с ног собственным бессилием, рухнули на раскаленный песок. Каждая клеточка тела молила о пощаде, грудная клетка тяжело вздымалась, ловя раскаленные крупицы кислорода.

Вдруг над вами нависла тень. Тот самый предатель стоял рядом, скалясь в мерзкой, торжествующей улыбке.

— Вставай давай, тебя сам Кашин вызывает. Живее, хозяин не любит ждать тех, кто ползает медленно, — бросил он презрительно и горделиво зашагал дальше.

Превозмогая головокружение и тошноту, вы поднялись на ватных ногах. Шаг за шагом вы доплелись до зловещего места, откуда обычно забирали тех, кто не справлялся с повинной — прямиком на бесконечные пытки. Сердце бешено колотилось о ребра: хотя вы всегда работали на совесть и никогда прежде не удостаивались гнева божества, сейчас смерть казалась избавлением.

Вы вошли в полумрачный зал. На высоком троне восседал Данила. Сложив руки на груди, он фыркнул, смерив вас насмешливым взглядом.

— Здравствуй. И как же так вышло, что моя пустыня терпит столь отвратительный труд? — процедил он сквозь зубы.

Падая на колени перед божеством, вы уже не сдерживали слез отчаяния и боли:

— Умоляю... сжальтесь, прости меня ради всего святого! пожалуйста, о боже, пощадите! — всхлипывали вы, утыкаясь лбом в холодный мрамор пола.

Кашин лукаво ухмыльнулся, в его глазах вспыхнули опасные золотистые искры:

— Нет,, наказание будет. Куда более... интересное.

Вы зажмурились, готовясь к удару плети, к невыносимой боли или к изгнанию в безводные пустоши. Но вместо этого тело вдруг пронзило странное ощущение невесомости.

Миг — и жгучая жара пустыни сменилась прохладой. Вы открыли глаза и с изумлением обнаружили себя в бесконечно длинном, завораживающем коридоре. Стены его были высечены из чистейшего мрамора и щедро инкрустированы золотыми узорами, переливающимися в мягком свете скрытых светильников. Здесь царила спасительная, нежная прохлада, заставившая вас судорожно выдохнуть накопившееся напряжение. Однако страх не отступал: расслабляться было рано.

Бесшумно ступая по идеальному полу, вы дошли до массивных резных дверей, украшенных золотыми элементами и причудливыми гирляндами живых цветов, источавших тончайший аромат. Стоило вам переступить порог, как воздух вокруг изменился.

Комната встретила вас густым, обволакивающим теплом, в котором отчетливо сплелись ароматы терпкого меда и свежей, бодрящей цедры лимона. Это были не суровые чертоги тирана, а роскошные, утонченные королевские покои.

В самом центре комнаты, на огромной кровати, застеленной бархатом и дорогими шелками, полулежал Данила. Он распустил свои рыжие волосы, которые теперь рассыпались по плечам живым пламенем, и маняще улыбнулся, глядя на вас излюбленным, собственническим взглядом. Одним плавным движением пальца бог пустыни подозвал вас ближе к себе.

— Заходи, не бойся, пташка, — его голос звучал мягко, но властно, с едва уловимой хрипотцой. — Обещал же... Сейчас будет тебе наказание.