пупа и лупа

Пупа и Лупа вместе с первого класса. Судьба свела их в саратовской православной гимназии имени преподобного Сергия Радонежского. Их родаки считали себя ортодоксами, а методы их воспитания ушли далеко от общественных норм. Мать Пупы порола его ремнём, когда заставала его за просмотром мультиков от Nickelodeon. Родители Лупы считали насилие бесовством, предпочитая воспитывать сына трудом: от майской картошки до зимней расчистки снега во дворе частного дома. Оба чувствовали себя несчастными и одинокими что в семье, что среди одноклассников – те вели себя перед взрослыми паинькой, а без надзора творили Содом и Гоморру в учебных классах. Так, на почве отвращения к миру земному, они стали крепко дружить, помогая друг другу найти выход из православного ада.

Закончив школу, Пупа и Лупа сбежали с Саратова. Пупа поступил в московский РАНХиГС на факультет публичной политики и управления. Лупа уехал в Питер – город своей мечты, поступив в ИТМО на программиста. Хвала соцсетям и сапсану, они всегда были на связи и регулярно ездили друг к другу в гости. Они помогали друг другу в трудные времена, когда огни большого города слепили голодных студентов, а вместо дома родного осталась лишь пустота, из которой лишь периодически доносилось молебное пение. В итоге пяти лет упорной работы Лупа, став программистом-олимпиадником, попал в чёткий криптостартап, где работали шесть дней в неделю по десять часов и платили зарплату «эфирами», в то время, как Пупа начал работать пиарщиком в креативном агентстве с громким названием “Дефолт-Сити”.

Пока пацаны строили свою жизнь: влюблялись, нетворкались, расставались, учили английский, пахали, меняли работы и выбирали в каком районе им взять ипотеку, реальность вокруг них мрачнела – медленно, тихо, но беспрерывно. Ребята считали аполитичность зашкваром для лохов, но в то же время смотрели на мир по разному. Лупа считал себя левым, называл себя в шутку “меньшевиком”. Всегда жалел бедных и нищих, вспоминал как тяжело было жить студентом без чьей-то поддержки. Считал, что в России всё будет плохо до тех пор, пока бедняков полстраны, а нищих – четверть. Любил кататься из Питера в скандинавские страны, хотел, чтобы так же жила его родина. Пупа считал себя правым либертарианцем, а всё, что левее – “совковым коллективизмом”, в котором мифическое благо общества выше блага конкретного человека. Считал, что в России лишь две проблемы – коррупция и диктатура, и дайте нам только сменяемость власти да свободу рынка, как в США – и всё будет супер. Топил за анкап и обожал Пашу Дурова. Но оба имели общую цель: жить в открытой, приятной, свободной стране. “Разве человек хочет прожить своё время рабом и холуем?”, – сказал Пупе Лупа однажды в отпуске на Тенерифе.

Мечты о некой “прекрасной России будущего”, где все будут счастливы и свободны, всегда были призрачны и ломались при взгляде в окно. 24 февраля канули в лету даже мечты.

Лупа, что последние пару лет только и думал, что “завести трактор”, впопыхах взял билет в Абу-Даби за тысячу евро, вылетел в полночь, и, провалявшись пять дней на койке хостела для бэкпекеров в полном ахуе, улетел в Ереван. Каждый день звонил Пупе для взаимной поддержки. Тот охуел так же сильно, не находил себе места в “новой стране”, но не знал что сделать, дабы война прекратилась. Все деньги с заначки ушли на покупку авто, а у девушки на попечении бабушка, что больна раком. Пупа подался на Global Talent в UK и играл в лотерею на “гринку”, планируя переехать в “нормальное” место. Идею уехать на пмж южнее Кавказа он всячески отвергал, считал Тбилиси и Ереван “оверпрайснутыми отстойниками”. Ближе к осени девушка его бросила за абьюз и насмешки.

21 сентября война дошла и до Пупы. Горизонт планирования его жизни уменьшился до трёх минут. Собрав наспех две сумки за час, он сел в машину и двинул на Верхний Ларс. Там, за десять км до границы, он продал машину за полцены, за эти же деньги купил самокат и доехал до КПП. Там, простояв в живой очереди пять часов с литровой бутылкой воды, он прошёл погранпункт, оказавшись каким-то чудом вне списка призывников. Получив заветный штамп в паспорте от грузинского погранца, Пупа промычал новое для себя слово “мадлоба” и занял последнее место в маршрутке, уехав в Тбилиси. Вчерашний “отстойник” стал “островком безопасности”. Отлежавшись неделю в отеле “Удача” в городе Рустави, Пупа отправился в Ереван, где его уже ждал лучший друг. Лупа только что нашёл двушку на улице Налабандяна. В итоге ребята начали жить вдвоём, как мечтали в юные годы. Спали в одной кровати, договорившись друг к другу не приставать. В итоге Пупа стал обнимать Лупу во сне под флэшбеками былой любви, но после братского апперкота в челюсть он отучился от этой вредной привычки.

Пацаны знали, как важно пересобрать круг общения в новом городе и выходить в люди во благо менталочки. Но шёл день за днём, а ахуй в душе пацанов не стихал. В качестве терапевта пацаны выбрали алкоголь. Жизнь зациклилась на треугольнике “поработать–выпить–поспать”.

Удушенный чувством вины, Лупа в какой-то момент стал ужиматься в расходах, чтобы скопить на донаты Олесе, чей брат сейчас в ВСУ. Они познакомились в Копенгагене: он был обычным туристом, она по обмену училась в Датской Школе Кино. Возникла любовь, отношения на расстоянии. Олеся вернулась в Киев, они звонили друг другу по вечерам и вот договорились встретиться в Минске, но что-то пошло там не так. В итоге словились два раза в Стамбуле, любуясь друг другом на фоне Босфора, но вскоре решили расстаться. Лупа в последний момент зассал переезжать в Киев, на что Олеся назвала его “нерешительным мудаком”. С начала войны они стали чаще общаться, забыв о взаимных обидах. Олеся всегда говорила Лупе “спасибо" за каждый донат, зовя его в шутку “хорошим русским”. Пупа же звал его долбоёбом, боясь, что в какой-то момент им поднимут аренду, и деньги кончатся.

Новый Год пацаны встречали вдвоём, ебясь целый день с закусками и оливье. Думая, чем заменить поздравление перзидента, они сошлись на том, что если в 23:57:51 включить "Ламбаду", то ровно в полночь Скриптонит скажет "с праздником, сучки". Почувствовав, что в этот раз под бой курантов желание точно не сбудется, Лупа произнёс тост “за мир без пыни” и чокнулся с Пупой бокалами, в которых плескались остатки пяти бутылок шампанского. Жуя невкусные мандарины – вкусные были раскуплены их согражданами – Лупа шутнул, что сейчас они празднуют день рожденья Бандеры, на что Пупа со смеху выплюнул мякиш от мандаринов Лупе в лицо.

– “Пупа, давай сбегаем в “Парму” за ризлингом!”, – предложил алкоголик первой стадии Лупа
– “Да какой на хуй ризлинг тебе в Ереване?!”, – подметил Пупа, про себя вспоминая, как в златоглавой Москве можно достать было всё и всегда
– “Ну какой-нибудь”, – с охмуревшим лицом брякнул Лупа.

Лупа сбегал сам в круглосуточный, но из алкашки там остались лишь две бутылки водки "Kremlin Award”. Отстояв минут десять в очереди коллег-алкашей, расплатившись разбитым айфоном на кассе, он побежал, по дороге споткнулся и едва не разбил друг о друга бутылки.

– "Ты хочешь сказать, что сейчас мы будем с тобой пить кремлёвскую водку?!”, – возразил Пупа.
– “Другой у нас нет.”

После двух рюмок Лупу пробило на мысли о судьбе родины.

– “Вот смотри, Пуп, история. История России. На неё можно посмотреть под разными углами. Я вот считаю, что история России это в целом печально. Плохо, грустно, тяжело, страдальческо. Октябрьская революция – плохо. Восстание декабристов – плохо. Контрреформы Александра Третьего – плохо. Опричнина – плохо. Крепостное право – плохо. Смута – плохо. Монголо-татарское иго – плохо. Первая мировая, Крымская, русско-японская – плохо. Вторая мировая – отлично, но сталинизм сделал всё возможное, чтобы мы её проиграли: репрессии, пактом М-Р, позорная русско-финская. А уж что сделали путинист из этой войны – очень плохо. Будапешт-56 и Прага-68 – плохо. Развал Союза – оно было к лучшему, но его последствия – очень плохо. Первая-вторая чеченские – плохо. Болотная – плохо. Отдали Крым – плохо. Вернули Крым – ещё хуже.”

Пупа задумался, после чего спросил Лупу: "А разве так не у всех?”

– “Про всех не скажу, но почему плохо у нас – потому, что практически каждое из этих событий приводило к откату назад и нашей страны, и тех стран, которые от нас зависели. Хорошие моменты тоже есть, но их меньше, а их влияние не покрывает цену ошибок. Условно говоря, налоговая реформа раннего путинизма не перекроет последствия санкций-2014 и уж тем более этой войны.”
– “Ну и?”
– “И мне кажется, что в нашей истории народа сводилась к выбору двух парадигм. Первая – этой бездействие при возможности что-либо сделать. В октябре-1917 никто не встал на защиту Дворцовой, хотя всем уже было понятно, что его захватят. Не было ни народных дружин, ни ментов, ни военных, ни интеллигенции. На Болотной и организаторам, и народу нужно было быть жёстче и не идти на компромиссы. Вторая – тоже бездействие, но в невозможности что-либо сделать в момент, когда твоя страна у руля власть имущих идёт не туда. Репрессии Сталина, например. Крепостничество в целом тоже про это. Война с Украиной, наверное, тоже про это. Фишка в том, что событиям второй парадигмы предшествовали события первой. То есть в общей картине они будто переплетены между собой, и в конечном итоге живём, под собою не чуя страны.”
– “Ну и-и-и?”
– “И я думаю, что причиной всех пиздецов является то, что общество в целом – и индивидумы в частности – не брали ответственность за то, что происходило в нашей стране. И в этом может быть даже есть смысл “коллективной ответственности”.
– “А мне кажется, смысл “коллективной ответственности” в том, чтобы так называемый “русский” покаялся, добровольно сложил свою голову на плаху и дал интернет-трибуналу отсечь свою голову.”
– “Есть такое, но я это не поддерживаю. Понимаешь, ответственность – это про то, что будущее России должно интересовать в первую очередь нас самих, а потом уже всех остальных. Это влечёт за собой личную ответственность за своё государство и объединение личных ответственностей в ту самую “коллективную”. И эта ответственность должна придавать нам силу, надежду, веру в то, что всё у нас получится – а не забирать у нас эти силы, отягощать нас. Любая ответственность нелегка, но она так же и ведёт к свободе, независимости от внешних паразитов.”

Пупа тяжко вздохнул, затянулся картриджем айкоса и ответил: “Да я это понимаю. Не понимаю только, почему другие нации могут не интересоваться политикой и не учавствовать в них, и им ничего за это не будет – а “русские”, то есть “россияне” не могут.”

– “Понимаешь ты, наша страна слишком большая для того, чтобы мы не интересовались её политикой. Может быть это даже наша миссия: развивать страну с опорой на здравый смысл. Потому что если мы этого не делаем – а мы этого не делаем – то за руль в конечном итоге садятся беспринципные палачи – коба, пыня, иже с ними – которые ведут страну в бездну, делая плохо не только нам, но и соседним странам, и даже соседям соседних стран. Маленькая диктатура типа КНДР не может нанести такой урон миру, какой сейчас наносит Россия. Как твои любимые Штаты, Китай – на всех их лежит большая ответственность.”

– “Опять все эти лозунги – давайте объединяться, давайте вместе соберёмся, мы же все за одно, да, бля.”
– “Ты прав – эта мысль утопична сама по себе, потому что мы живём по заветам эгоцентризма, заботимся только о себе. В лучшем случае ещё о своей семье. Но мне кажется, что война так сильно нам всем портит жизнь, что эгоцентризм как точка опоры уже не работает, и непонятно работала ли она когда-либо вообще. Но и “хорошие русские”, и “диджитал номады”, и твой друг, “росгвардеец в Луганске”, и бедный сельский пацан, который не глядя пошёл к военкому с повесткой – все они уходят от ответственности, несмотря на то, что они по-разному мыслят и действуют. Потому что у них общий паспорт, общий бекграунд и общая ответственность за всё, что сейчас происходит и будет происходить дальше. И таких примеров много.”
– “Ну если бы этот сельский пацан не пошёл бы с повесткой в военкомат – пошёл бы другой. Та же хуйня с росгвардейцем”
– “Но это по факту тоже про безответственность. И нет, это не значит, что их всех надо расстрелять или там не общаться с ними, делать им метки неприкасаемых. Но с них есть спрос, с ними нужно разговаривать на эту тему, без обвинений. Может быть не сейчас, но потом.”

Пупа немного задумался, затем разозлился, ударил кулаком по столу, чуть не промахнувшись на пьяный глаз, и возразил: “Да блять, как так получается, что войну развязал один старый мудак, с ружьём в чужую страну пошло полмиллиона, а виноваты мы с тобой и впридачу ещё сто сорок миллионов внутри страны и десять миллионов уехавших до войны?!”

“С интеллигенции спрос выше, чем с сельского пацана. Но ведь и таких пацанов и девчонок и тех же бабулек полно. Их слишком много, чтобы с них не спрашивать. И решать за них тоже как-то неправильно. Они все умеют читать и писать, слушать и говорить, пусть даже на одном языке, да и тот с трудом, но этого достаточно, чтобы объяснить им то, что им тоже стоит взять ответственность за нашу страну, что они пусть и нищие люди, но люди немаленькие. И одно из условий выхода из нищеты – это та самая ответственность за страну, за государство.”

Лупа налил третью стопку, чокнулся с Пупой под тост “за развал Океании” и продолжил:

– "Если мы откажемся брать ответственность за Россию, то она распадётся, как пить дать. Ведь нас никто не будет спрашивать, в какой России мы хотим жить, если мы не берём за это ответственность. Это порочный круг, в котором наше общество вечно живёт “старухой у разбитого корыта”, в говне, в постоянном поиске виноватых в этом говне.”

Пупа в очередной раз вздохнул. С одной стороны, он хотел бы, чтобы столь тяжкого разговора не было вовсе. С другой, он разделял точку зрения Лупы и тем самым принял ту самую “коллективную ответственность”.

– "А нам делать сейчас? Возвращаться шатать режим?”, – резонно спросил Лупу Пупа.
– “Честно говоря, не знаю, что нам сейчас делать. По крайней мере, мы можем думать, этого у нас никто не отнимет. И думать было бы лучше всем без исключения. При нашей жизни у нас ещё будет момент, когда мы сможем повернуть нашу историю в нормальное русло. Но, смотря сейчас на все слои общества: на либералов, на зэдников, и на тех, кто выбрал не выбирать, – у меня стойкое ощущение в том, что ответственность никто из них брать не хочет. А это значит, что мы обречены на жизнь в, мягко скажем, негативной коннотации.”
– “Негативной коннотации, говоришь. Да всем нам пизда, дорогой! Давай будем честны хотя бы друг с другом!”, – Пупа поставил жирную точку в будущем своей страны.

Немного помолчав, Лупа вдруг зарыдал, вскочил со стула, бросился к Пупе, обнял его и согласился: "Да, брат, всем нам пизда. России пизда.”

И так каждый раз, когда Пупа и Лупа спорили о судьбе родины, выходила залупа.