пучина
биохазард жирныйСора. Сайрус? Блядство. Не вспомнить. Имя вертится на кончике языка, обожженное порохом и кровью, а ухватить — не могу.
Эта сука засела в моей черепушке, как самый назойливый клещ. Не просто слово — осколок. Осколок из той жизни, до Тьмы, до топора, до звона стали о доспехи. Вонзается глубже с каждым проклятым разом, когда я пытаюсь его выковырять.
Лобные доли начинают трещать и наливаться свинцовой тяжестью, стоит только коснуться памяти. Не картина, не лицо — лишь смутный силуэт в тумане и этот проклятый звук в начале: «Со… Са…». Как эхо в пустой каменной цистерне.
Я рубил легионы, я ломал хребты целым армиям. Моя воля ковала из страха железную решимость. Но эта крошечная, жалкая заноза… Она сильнее меня. Потому что она — не враг. Ее не раздавить ударом «Децимата».
Она — дыра. Чёрная дыра там, где когда-то был… кто? Союзник? Наставник? Предатель? Проклятье, даже этого не помню. Сука!
Только пустота, которая ноет глухой, старой болью, и шепот этих двух слогов, что уже даже не имя, а жалкий намек на что-то, отдаленно его напоминающее.
Наверное, так и сходит с ума гора. Не от удара, а от тихого, неостановимого разъедания изнутри. От памяти, которая становится тюрьмой, и от забвения, которое хуже любой пытки.
Нужно остановиться. Сейчас. Дышать. Чувствовать вес «Децимата» в ладони, запах масла и метала, резкий ветер с Раптора. Реальность. Вот что имеет значение.
Не вспомню, как встретились. Война и мир — всё стирает в серую муть, оставляя лишь клочки. Но он сразу запомнился. Голосом.
Приятным голосом.
И вот тут начинается настоящая пытка. Потому что я, командующий легионами, понятия не имею, что подразумевает собой это слово — «приятный». «Милый». Эфемерные ярлыки для чего-то мягкого, уязвимого, что не имеет места.
Мне никто не объяснил. Объясняли тактику, диспозицию, слабые точки врага. Объясняли, как варить сталь и точить лезвие, чтобы оно пело в полете.
Алиса пыталась. Королева, плетущая сети из полуправд. Она говорила завуалированно, искажая всё до невозможности, оборачивая простые чувства колючей проволокой намёков. «Милый — это что-то маленькое, что хочется… раздавить. Или сохранить. Смотря по настроению!». Всегда так делает. Превращает ясность в туман, оставляя тебя бродить в нём с одним факелом подозрения.
Так что же это было? Почему этот голос — не командный, не металлический, не угрожающий застрял в памяти, как тёплый камень среди льда? Он… что? Звучал. И этого звука было достаточно, чтобы на миг разжались тиски в висках. Достаточно, чтобы я, не задумываясь, повернулся на этот зов, спиной к возможной опасности — неслыханная глупость!
Может, «приятный» — это и есть оружие? Более тонкое, чем клинок. Оно не режет плоть, а усыпляет бдительность. Растворяет лёд вокруг сердца, делая его уязвимым для настоящего удара.
Или это что-то иное. Что-то, что существовало до Кодекса, в которой я теперь живу. Обломок другого мира. Ключ, который я потерял, и теперь даже не помню, как выглядела дверь.
Так и висит этот голос в пустоте — без лица, без имени, без контекста. Просто факт. Приятный голос. Проклятый, необъяснимый факт, который я не могу ни выбросить, ни понять.
Хотелось каждый раз, как пересекаюсь с ним разрезать его глотку на маленькие кусочки. Не просто перерубить — нет, это слишком милостиво, слишком быстро. Методично. Чтобы слышал каждый хруст хряща под лезвием. Чтобы захлебнулся не кровью, а собственной немотой.
Вырвать эти проклятые клоконы. На вид шелковистых и пушистых, вьющихся, как чёртовы щупальца каких-то глубоководных тварей. Волос, которые он так небрежно отбрасывает со лба, будто ему всё позволено. Выдрать их с корнем, с мясом, оставив кровавые проплешины на этом совершенном черепе.
Выколоть эти ярко-голубые, бездонные глаза. Окна в ту самую душу, существование которой он так нагло демонстрирует. Эти глаза, которые видят сквозь тебя, сквозь доспехи, сквозь титулы, устремляя легкий прямо в трещину, о которой никто не должен знать. Превратить их в кровавые ямы, чтобы они больше не отражали моё искажённое отражение.
Вырвать все зубы. Аккуратно, по одному. Чтобы он больше не мог лучезарно улыбаться, наплевав на все человеческие нормы, на дистанцию, на страх, на саму субординацию. Чтобы эта улыбка, эта вопиющая, живая, необоснованная радость наконец исчезла с его лица навсегда.
Почему этот феномен вызывает во мне не решимость уничтожить угрозу, кипящую, животную ярость? Почему хочется не просто убить, а растоптать, стереть, уничтожить каждую частицу его сущности? Как будто его само существование — это личное оскорбление моего раздутого эго. Как будто его голос, его глаза, его улыбка — ключи от дверей, которые я сам же и заварил наглухо.
словно не чувствует всей опасности. Совсем. Будто я — какой-то ручной зверь на потеху. Он подходит слишком близко, нарушая все неписаные законы дистанции, которые отделяют командира от подчинённого, оружие от мишени.
Словно старается выскребать не топором — нет, это было бы честно. А каким-то тупым, тонким шилом. Выскребать из меня, спрятанную, закопанную заживо человеческую часть, что затаилась где-то глубоко под ребрами, под пластами стали и шрамов. Ту часть, что вздрагивает от «приятного» голоса и сжимается в комок от этой проклятой улыбки.
Идиот. Полный, безбашенный идиот. Он не понимает, что копается не в земле, а в заряженной мине. Что под этой ржавой броней — не сокровище, а окаменевшая боль, гнойник, тлеющие угли ярости. Выскребая «человеческое», он выпустит на волю не нежность. То, что и делает меня мной. И первым, кого это сожрёт, будет он сам.
Ходит по тонкому, уже дважды треснувшему льду. И не просто ходит, а сука пританцовывает! Своей глупой, лёгкой походкой. Свистит, смеётся. Каждый его шаг — это скрежет, который должен бы загнать в дрожь любое живое существо. Но не его. Он либо глух, либо настолько уверен в своей неуязвимости, что это переходит все границы наглости.
я стою посередине. Чувствую холодную воду, уже заливающуюся в щели. И смотрю на него. Часть меня, выкованная в битвах, ждёт неизбежного падения, уже готовясь к всплеску и борьбе в ледяной пучине. А другая с ужасом и очарованием наблюдает за его танцем. И тихо, предательски, надеется, что лёд всё же выдержит.
Идиот. Мы оба идиоты. Он — потому что играет с огнём, которого не видит.
Я — потому что позволяю ему это. И до сих пор не могу вспомнить, как его зовут.
у меня че блять деменция?????