pt 50!

Тишина в темной спальне давила на барабанные перепонки, почти осязаемым грузом. Сону лежал на кровати поверх нерасправленного одеяла, уставившись в невидимый в темноте потолок. С того момента, как он захлопнул входную дверь перед лицом Пак Сонхуна, прошел, наверное, час, но время словно застыло, превратившись в вечность. 

Сону поднес руку к лицу, словно пытаясь поймать в воздухе растаявший след — ему на секунду показалось, что на коже до сих пор остался шлейф дорогого парфюма Сонхуна, въевшегося за те секунды близкого контакта. Этот терпкий запах словно застрял на самой коже, смешанный с собственным страхом и остатками ночной прохлады. Сону нервно закусил губу, чувствуя, как внутри все колотится и сжимается в плотный ком, не давая нормально вздохнуть после их ссоры.  Раньше этот запах ассоциировался у него с безопасностью. С тем вылизанным до блеска миром, куда он сбегал от постоянных нравоучений брата и уличной грязи Икуно. Сонхун казался ему надежной, несокрушимой стеной, и Сону искренне верил, что властность Пака — это проявление заботы, что его ревность — это доказательство любви. Но сегодня эта иллюзия треснула и рассыпалась в пыль. Там, на летней террасе корейского ресторанчика, глядя в потемневшие от ярости глаза Сонхуна, Сону впервые увидел не влюбленного парня, а владельца, у которого посмели тронуть его красивую игрушку. Сонхун не дал ему права голоса. Он не спросил, чего хочет Сону. Он просто вырвал еду из его рук, унизил Рики и потащил его за собой, словно нашкодившего щенка. Он ошибался. Никакая это не защита — самый настоящий контроль, куда более жесткий, чем любые прямолинейные действия Джея. 

Сону перевернулся на бок, подтягивая колени к груди и сжимаясь в плотный комок. Вся его жизнь сплошь состояла из чужих приказов и решений. Брат с детских лет диктовал, с кем можно общаться и как правильно жить, а Сонхун с холодной властностью решал, во что ему одеваться и как проводить вечера. Сону привычно плыл по течению, сбегая от проблем за чужие широкие спины просто потому, что так было проще и безопаснее.

Но сегодня, когда Сонхун отрезал очередное «больше никогда не подходи к Рики», внутри что-то окончательно оборвалось. Короткая переписка с Нишимурой пятнадцатиминутной давности до сих пор яркими буквами стояла перед закрытыми глазами. Рики не выдвигал ультиматумов. Не приказывал запереться дома и не давил авторитетом. Он просто предложил встретиться и поговорить, впервые за долгое время доверив право выбора самому Сону.

И эта разница обухом ударила по голове, моментально расставив все по местам. Сону больше не хотел быть удобной куклой в этой вылизанной, но невыносимо душной золотой клетке. Он посмотрел на светящийся циферблат электронных часов на тумбочке. Рики уже должен был подъехать к условленному месту на их улице.

Сердце забилось быстрее, разгоняя по венам горячий адреналин. Сону решительно поднялся с кровати. Переодеваться он не стал — так и остался в безразмерной футболке и светлых спортивных штанах.

Сону точно знал: брата дома нет. Джей сам написал ему полчаса назад, что задержался на свидании с Санвоном, но даже эта временная пустота не добавляла уютной безопасности. Момент для побега был идеальным. Стараясь не издавать лишних звуков, Сону выскользнул из своей комнаты, быстро миновал темный коридор и осторожно дернул на себя входную дверь. Ночной июньский воздух тут же ударил в лицо свежей прохладой, принеся с собой запах близкого дождя и долгожданной свободы. Небо над Осакой совсем недавно окончательно погрузилось во мглу, и нависшие над городом тучи готовились вот-вот пролиться первой мелкой моросью, наполняя влажную сумеречную тишину запахом сырого асфальта.

Японец ждал его ровно там, где они и договорились — на самом краю улицы, почти растворившись в густой тени от одинокого уличного фонаря. Он лениво восседал на своем побитом временем мопеде, вытянув длинные ноги в стоптанных кедах и опершись локтями о руль. Едва услышав торопливые шаги, Нишимура вскинул голову. В желтоватом свете, падающем с фонарного столба, его лицо казалось невозмутимо спокойным, но в глубине темных глаз на секунду вспыхнуло нескрываемое облегчение. У Сону от этого взгляда на мгновение перехватило дыхание.

Рики не стал устраивать допрос. Он не спросил, почему тот заставил себя ждать, прокрался ли он тайком или Джей спокойно отпустил его, и уж тем более не завел разговор о произошедшей стычке с Сонхуном. Вся эта удушливая драма осталась где-то там, за закрытыми дверями. Нишимура просто молча кивнул и протянул ему второй шлем — тот самый, что был куплен специально для Сону. Кореец принял его, натянул и забрался на узкое сиденье позади младшего. Мотор под ними тихо заурчал, отзываясь в груди привычной легкой вибрацией и окончательно стирая остатки страха.

Мопед плавно тронулся с места, увозя их всё дальше от дома, от душных правил и бесконечных чужих ожиданий. Сначала Сону сидел ровно, лишь робко держась пальцами за края потертой толстовки Рики и разглядывая мелькающие мимо огни Икуно, пустующие улицы и закрытые ставни мелких лавок. Но чем выше становилась скорость, чем сильнее холодный ночной ветер бил в стекло шлема, тем отчетливее Сону понимал, от чего именно бежал всё это время. От самого себя. От чувств, которые так долго пугали своей «неправильностью» и нестыковкой с привычной жизнью. В роскошных машинах Сонхуна он всегда сидел с идеально прямой спиной, боялся помять дорогую одежду и чувствовал себя лишь красивым дополнением к статусу старшего.

Здесь же, на этом старом мопеде, рядом с парнем, от которого вечно пахло бензином и сигаретами, Сону ощущал себя до одури живым. Не выдержав, он скользнул ладонями по толстовке Нишимуры, подался вперед и крепко обвил руками его талию, прижимаясь всем телом к широкой спине. Сону уткнулся лбом между его лопаток, закрыл глаза и с тихим шумом выдохнул накопленную усталость. Рики ощутимо вздрогнул от этого движения, мотор на мгновение сбавил обороты, а затем большая, теплая ладонь младшего накрыла сцепленные руки Сону, крепко прижимая их к себе. Это был ответ без единого слова — самый понятный и правильный из всех, что Ким слышал за эту ночь.

Они приехали к старым бетонным волнорезам, где когда-то уже проводили время. Место было абсолютно безлюдным. Огромные серые блоки уходили далеко в темную воду залива, о которые с глухим, ритмичным шумом разбивались волны. Рики заглушил мотор, поставил мопед на подножку, и они молча прошли по узкому краю бетона, усевшись прямо у самой воды. После того эмоционального шторма, который бушевал внутри Сону весь сегодняшний день, это место ощущалось как долгожданный штиль.

Нишимура сначала внимательно осмотрел Сону с ног до головы, задержав взгляд на его тонкой одежде, после чего недовольно цокнул и начал ворчать: 

— Ама-ян, ты вообще погоду не смотришь? Передавали дождь. Ты знал, что мы поедем на мопеде, да ещё и к воде, и всё равно вышел в одной футболке?

— Всё нормально, мне не холодно, — тихо ответил Сону, уткнувшись взглядом в темные волны и глубоко увязнув в собственных мыслях.

Рики лишь закатил глаза. 

— Ага, конечно, — с явным скепсисом пробормотал он и сдернул с себя толстовку,  протягивая её старшему.

Сону попытался воспротивиться и качнул головой, но Рики перебил его решительным тоном: 

— Или надеваешь сам, или я сейчас сам на тебя её натяну.

Сону сдавленно цокнул, сдаваясь: 

— Хорошо-хорошо, надеваю. — Сону сдавленно цокнул, сдаваясь —  Но тебе ведь тоже будет холодно?

— Нет, всё норм. Я не обращаю внимания на погоду, — буркнул Рики, оставаясь в одной тонкой футболке.

— Я заметил. Особенно по тому, как ты ходишь в толстовках в самую жару, — тихо парировал Сону.

Они снова замолчали, погружаясь каждый в свои мысли. Сону притянул ноги к груди, обхватив их руками, и уперся подбородком в колени.

Рики достал из кармана смятую пачку сигарет, привычным движением выбил одну и чиркнул зажигалкой, прикрывая слабое пламя ладонью от морского ветра. Огонек вспыхнул в темноте, на мгновение осветив его острые скулы и глубокие тени под глазами. Он глубоко затянулся, отвернул голову в сторону, чтобы дым не летел на Сону, и уставился на черную линию горизонта. Сону безотрывно, почти завороженно смотрел на его профиль. В нем была такая надломленная красота, лишенная всякого лоска, что Сону невольно залюбовался.

Внезапно для самого себя, повинуясь порыву, Сону потянулся вперед, мягко перехватил тонкое запястье Рики и вытащил дымящуюся сигарету прямо из его длинных пальцев. Нишимура удивленно скосил на него глаза, но останавливать не стал.

Сону поднес влажный фильтр к губам. В памяти сразу всплыло, как несколько месяцев назад на этом же самом месте Рики терпеливо учил его правильно затягиваться, оборачивая всё в шутку. Вспомнив каждый совет, Сону сделал уверенный вдох, втягивая дым сначала в рот и только потом — вместе со свежим воздухом — в легкие. Едкая гарь обжгла не привыкшее горло, но на этот раз он даже не закашлялся, как в тот первый раз.

Рики издал тихий, хриплый смешок, качая головой.

— Ну и зачем ты это делаешь, глупый? — беззлобно, с теплой хрипотцой проворчал Нишимура, забирая сигарету обратно. — Это не для таких правильных мальчиков, как ты. Лучше оставь эту грязь мне.

— Я неправильный, — тихо, но очень упрямо произнес Сону, глядя, как Рики ленивым движением стряхивает пепел на темный бетон. — Я чертовски устал им быть. Устал каждый день делать вид, будто меня устраивает всё, что происходит, и будто мне правда нравится то, как я живу.

Каждое слово давалось с трудом, пробиваясь сквозь стоящий в горле ком. Но Сону точно знал: Рики не станет его осуждать. Он не начнет читать нотации, не будет учить, как «правильно» поступать, а просто выслушает и — главное — по-настоящему услышит.

Рики повернул к нему голову, впиваясь долгим и удивительно чутким взглядом. В тусклых отблесках дальних портовых огней он слишком четко видел, насколько Сону запутался, как невыносимо измотан и внутренне раздавлен всей этой фальшью. Нишимура остро ощущал хрупкость момента: сейчас одно неосторожное слово или лишнее давление могли сорвать эту тонкую нить доверия, которую они только что натянули между собой.

Он на секунду задумался, подбирая слова. Ему хотелось объяснить Сону, что тот вовсе не «неправильный», и показать, как сильно их мысли на самом деле похожи. Но прямолинейное утешение здесь бы не сработало. Поэтому Рики решил зайти издалека — открыться самому и через собственную историю дать Киму понять: он не один, его принимают и его чувства здесь действительно важны. 

— Знаешь, — медленно начал Рики, и его голос почти слился с шумом прибоя. — Я редко говорю о своей семье. Не потому, что скрываю, а потому, что там просто не о чем рассказывать. Моя мать сбежала, когда я был еще мелким. Просто не выдержала нищеты и собрала вещи. Отец... ну, ты сам знаешь. Он давно сломался, и теперь бутылка дешевого саке для него важнее, чем то, есть ли у нас дома еда на ужин. Я работаю у Кея с пятнадцати лет, чтобы социальные службы не забрали моих младших. Вся моя жизнь — это одно сплошное выживание. Бесконечный день сурка, где главная цель — просто дотянуть до завтрашнего утра.

Сону слушал, затаив дыхание. Рики никогда раньше не жаловался. Он носил свою боль глубоко внутри, прикрываясь дерзостью и безразличием. То, что сейчас он открывал перед ним эти кровоточащие раны, было невероятным шагом.

— Я привык быть сильным, потому что у меня не было другого выхода, — продолжил Рики, глядя на темные волны. — Если я дам слабину, всё рухнет. Моя семья рухнет. Поэтому я всегда был колючим, всегда отталкивал людей. А потом появился ты.

Рики бросил окурок, растер его носком кеда и полностью развернулся к Сону. Его глаза в полумраке казались двумя бездонными омутами, в которых плескалась такая нежность, от которой у Сону защемило сердце.

— Знаешь, что для меня на самом деле означает твое прозвище, Ама-ян? — спросил Рики, горько, но тепло усмехнувшись. — Помнишь, я как-то говорил, что сначала просто дразнил тебя? Ну, считал избалованным мальчишкой, который ничего не знает о жизни... Так вот, сейчас всё иначе. В японском есть понятие амаэ. Это такое редкое состояние... когда ты наконец позволяешь себе стать слабым. Перестаешь притворяться, полностью сбрасываешь броню и доверяешь себя другому, точно зная — он тебя не прогонит и примет любым. И вот именно таким я становлюсь рядом с тобой. 

Для сурового парня из Икуно признать нечто подобное вслух было равносильно тому, чтобы добровольно подставить незащищенное горло. В его мире искренность считалась смертельным грехом, а любую слабость моментально втаптывали в грязь. Рики не умел произносить пышных речей и красиво признаваться в чувствах, но в этом тихом голосе запечатывалось самое интимное откровение. Это не была просто теория — через полушепот Нишимура только что отдал Сону ключи от своей единственной уязвимости. Теперь «Ама-ян» звучало не как легкая насмешка, а как сокровенный пароль для двоих. В этой суровой реальности, где каждый шаг давался с боем, Сону стал для него единственным безопасным домом — местом, где больше не нужно было защищаться и где прохлада ночной тишины наконец ощущалась как истинное тепло. 

Воздух между ними заискрил, наполнившись почти осязаемым электричеством. Рики говорил завуалированно, подбирая сухие японские термины и осторожные полунамеки, но каждое слово, сказанное в этой ночной тишине, отзывалось глубокой любовью. 

— Ты — мое амаэ, Сону, — тихо закончил Рики, глядя прямо ему в душу.

Сону прекрасно всё понимал. Понимал каждый скрытый смысл, зашифрованный в этом японском слове, и видел насквозь всё то, что Рики не решался произнести вслух. Ему безумно хотелось прямо сейчас, в эту самую секунду, дать младшему тот единственный ответ, который от него ждали, — просто сорваться и шагнуть в эту неизвестность с головой. Но внутренняя честность не позволяла так поступить. Сону слишком сильно запутался и винил в этом только себя: он слишком долго пытался усидеть на двух стульях, играя на два фронта и обманывая всех вокруг, включая самого себя. Прежде чем довериться Нишимуре, ему нужно было проявить уважение к их чувствам, окончательно расставить все точки над «i» с Сонхуном и развязать тот узел лжи, в который он добровольно себя загнал. Отдать свое сердце Рики всё еще казалось до смерти пугающим шагом. Ведь страшно не тогда, когда тебя оценивают поверхностно, а когда перед тобой стоит человек, видящий тебя насквозь — со всеми трещинами, изъянами и темным прошлым, от которого больше не спрятаться. 

Он не мог дать Рики прямой ответ прямо сейчас, но ему было жизненно важно, чтобы Нишимура услышал и понял главного: его искренность не выброшена впустую. Сону и сам чувствовал, как сильно его тянет к младшему, как этот колючий паршивец из Икуно медленно, но бесповоротно заполнил собой все его мысли, став кем-то невообразимо дорогим. Но где-то в глубине души всё ещё шевелился страх. Страх снова ошибиться, страх довериться до конца и оказаться разрушенным. И всё же Сону хотел подарить Рики хотя бы эту молчаливую уверенность — в том, что он услышан, что его чувства взаимны и что теперь их связывает нечто гораздо большее, чем просто случайные встречи.

Медленно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, Сону протянул руку. Его тонкие, еще холодные пальцы мягко коснулись мозолистой ладони Рики, скользнули по ней и крепко переплелись. Сону придвинулся ближе — так, что их колени соприкоснулись, — и доверчиво облокотился головой на широкое плечо младшего.

Нишимура шумно выдохнул, словно всё это время задерживал дыхание, и тут же приобнял его за талию, надежно прижимая к себе и укрывая от морского ветра.

— Я всё понимаю, Рики, — прошептал Сону, утыкаясь носом в ткань его футболки. Его голос дрожал, но в нем звучала невиданная прежде искренность. — Я слышу тебя. И... мне действительно нужно разобраться в себе и в своих чувствах. Прости меня. Поэтому сейчас я не знаю, что ответить тебе прямо. Но я больше не хочу бежать и делать вид, будто ничего не происходит.

Рики ничего не ответил, лишь крепче прижал его к себе, тепло поглаживая большим пальцем по бедру через ткань спортивных штанов. Этого было достаточно. Нишимуре не нужны были быстрые обещания — он был готов ждать. Столько, сколько Сону потребуется, чтобы залечить раны, собрать себя по частям и сделать осознанный шаг. Готов ждать хоть вечность, лишь бы в конце этого пути Сону пришел именно к нему. Они сидели в абсолютной тишине, согревая друг друга от ночной прохлады, и слушали, как темная вода ритмично бьется о бетон.

Но одна мысль всё же не давала Сону покоя, тонкими иглами царапая сознание. Вспышка дневного конфликта, брошенные вполголоса фразы у ресторана и лихорадочно блестевшие глаза Сонхуна — всё это всплывало в памяти тревожным осадком. Сону чувствовал, как за этой внешней идеальностью Пака кроется какая-то тайна, в которую Рики и Сонхун оказались втянуты. И пока этот невидимый нарыв оставался невскрытым, покой казался лишь временной иллюзией.

— Рики, — Сону чуть приподнял голову, заглядывая ему в глаза. — Там, у ресторана... про какие деньги шла речь? Что произошло между тобой и Сонхуном?

Лицо Рики на секунду помрачнело: скулы резко заострились, а в глазах промелькнула знакомая тень, словно в нем на мгновение проснулся тот самый колючий парень с улиц Икуно. Но он тут же выдохнул и взял себя в руки, качнув головой. Ему до тошноты не хотелось пачкать этот момент грязными интригами Пак Сонхуна и впускать чужую ложь в их тихую ночную реальность.

— Спроси об этом у Сонхуна, — спокойно ответил Рики, отводя взгляд к темной линии горизонта. — Не мне об этом говорить.

Сону тяжело вздохнул, опуская голову обратно на его плечо. Внутри всё сжалось от одной только мысли об очередном тяжелом разговоре с Сонхуном, который теперь казался неизбежным. В идеальном фасаде их отношений давно появились глубокие трещины, в которых был виновен и сам Сону — ведь он так и не научился относиться к трепетной нежности Сонхуна с полной серьезностью, постоянно скармливая ему пустые ожидания ответа и заставляя ждать то, в чем сам не был уверен. Но если Рики решил промолчать о случившемся у ресторана, Сону не стал настаивать. Нишимура только что доверил ему самое сокровенное, подставил душу и сбросил всю уличную броню, поэтому лезть к нему сейчас с допросами о чужой грязи казалось неправильным. Сейчас было куда важнее просто сохранить это тепло, которое они с таким трудом смогли обрести среди портовой темноты. 

— Я вообще не понимаю, что мне теперь делать со своей жизнью, — с глухим отчаянием в голосе признался Ким, сильнее сжимая пальцы на ладони Рики. — Джей всё за меня решает. Сонхун постоянно пытается меня контролировать, выстраивая рамки, в которых мне нечем дышать. А я просто хочу решать всё сам... Наконец-то начать жить собственную жизнь.

— Ты со всем справишься, Ама-ян, — Рики мягко потерся щекой о его макушку, вдыхая знакомый аромат. — Я всегда буду рядом. Ты можешь на меня положиться, что бы ни случилось.

— Ты и так тянешь всех детей в своей семье на себе, — грустно усмехнулся Сону, хоть внутри всё сжалось от этой пробирающей до дрожи защиты. — Куда тебе еще мои проблемы?

— Для тебя всегда найдется место, не переживай, — Рики чуть отстранился, чтобы посмотреть на него сверху вниз. В его взгляде больше не было уличной колючести — только уверенность.

Сону замер, глядя сначала на мерцающую волнами воду, а затем снова на Рики. В груди, где еще недавно зияла пустота, разливалось спасительное тепло. Впервые за долгое время он ощутил, что его наконец-то просто принимают настоящим. Возвращаться в свой холодный дом, где его снова встретят нотациями и пристальными взглядами, не было никаких сил. Оказаться там прямо сейчас, виновато прятать глаза и выслушивать очередной допрос от Джеем казалось невыносимой пыткой.

— Рики... — Сону прикусил губу, чувствуя, как от неожиданной собственной смелости чаще забилось сердце. — Могу ли я остаться у тебя на ночь? 

Нишимура улыбнулся — легко и открыто, так, как улыбался невероятно редко, только в те моменты, когда груз уличных проблем окончательно спадал с его плеч. В этом простом жесте не осталось и следа привычной угрюмости, лишь чистое тепло, предназначанное только для одного человека.

— Ты можешь даже не спрашивать, — тихо ответил он, осторожно сжимая его пальцы.

Они просидели так еще какое-то время, погрузившись в умиротворенную тишину. Голова Сону всё так же покоилась на плече Рики, и в этой близости больше не осталось места тревожным мыслям или страхам перед будущим. Было только мерное дыхание младшего и ровный шум волн, успокаивающий разгоряченный разум. Вдруг в памяти Кима всплыло японское слово, которое он услышал от Нишимуры совсем недавно — нигеба, убежище. Место, где можно сбросить все чужие ожидания, перестать казаться идеальным и просто исчезнуть от жестокого мира — место, где право быть собой не нужно постоянно заслуживать. Сону всегда думал, что этим спасительным островком для него был шумный дом Рики, куда он сбегал от своей жизни. Но только сейчас, ощущая крепкое плечо и слушая ровный стук чужого сердца, он осознал: его нигеба — это вовсе не стены. Это сам Нишимура. Если Рики готов был видеть в нем свое амаэ, отдавая всю заботу и нежность, то Сону был готов признать, что именно этот колючий парень стал его единственной защитой от реальности.

С неба начали капать первые редкие капли, но погруженный в свои мысли Сону даже не сразу почувствовал, как ночной воздух сменился прохладной сыростью. Зато Рики среагировал мгновенно. Он мягко поднялся, потянув Кима за собой, и заботливым движением накинул капюшон своей толстовки ему на голову, бережно спрятав от влаги.

— Дождь начинается, — тихо сказал Рики, заглядывая ему под капюшон. — Пошли быстрее, пока не начался ливень.

Сону лишь молча кивнул, соглашаясь. Но перед тем как сделать шаг прочь от пирса, он вытащил из кармана телефон.

— Подожди секунду... — прошептал Ким, поддавшись порыву. 

Он быстро сделал сначала один кадр — темную полосу мокрого песка у края бетона и свинцовые волны. А потом, не сдержавшись, сделал и второй снимок, куда попал Рики, замерший рядом в полутьме: он терпеливо ждал его, снова протягивая руку, чтобы как можно скорее ощутить тепло старшего. Нажав на затвор, Сону посмотрел на получившийся кадр и тепло улыбнулся. Теперь эта фотография, этот пляж и сам Нишимура навсегда запечатлелись в его памяти как то самое место, где он наконец-то обрел свой истинный дом.

Когда они снова сели на мопед, Сону прижался к его спине так крепко, словно Рики был его единственным спасательным кругом в этом огромном городе. И впервые за долгое время Ким точно знал, что делает всё абсолютно правильно. Внутренний шторм наконец закончился, оставив после себя лишь долгожданный штиль.