pt 48.1!

Обратный путь в центр Осаки прошел для него как в вязком тумане. Ночной город еще не вступил в свои права — только-только начинало темнеть, и глубокие сумерки мягко окутывали улицы, окрашивая дома и асфальт в синевато-серые оттенки. Затихающий мегаполис медленно зажигал первые неоновые вывески и тусклые фонари, которые лишь лениво мерцали сквозь лобовое стекло, а в голове Сонхуна на повторе по-прежнему крутились слова их маленькой ссоры. Сонхун механически переключал передачи, почти не глядя на дорогу, ведомый лишь привычной мышечной памятью. Его руки на руле все еще слегка подрагивали от адреналина, а в груди пульсировало раздражение — и на этого наглого японца, и на самого себя за то, что снова сорвался и не смог удержать всё под контролем. 

Квартира встретила его оглушительной тишиной и идеальным порядком. Здесь всё всегда было на своих местах: дорогая минималистичная мебель, панорамные окна с видом на сверкающий ночной город, приглушенная подсветка. Но Сонхун никогда еще не чувствовал себя в этих стенах таким бесконечно одиноким и разбитым. Он не стал включать основной свет. Прошел в просторную гостиную, рухнул на кожаный диван и с силой потер лицо ладонями, пытаясь прогнать из головы образ Сону, улыбающегося Рики.

За этой холодной, непробиваемой маской идеального наследника и собственника скрывался до боли ранимый, отчаянно нежный человек, который впервые в жизни столкнулся с чувством, оказавшимся ему не по силам. Когда-то давно мама говорила ему, что в настоящих отношениях всё придёт само собой, нужно лишь довериться сердцу. Но чем дольше Сонхун встречался с Сону, тем сильнее его съедали сомнения: может быть, проблема была в нем самом? Может, он просто эмоциональный инвалид, который совершенно не умеет любить правильно, или он делает катастрофически недостаточно, раз Сону всё еще смотрит по сторонам и ищет тепла где-то на улице?

Эта первая влюбленность превратилась для него в темный лабиринт без выхода, где он блуждал в полном одиночестве, не зная, как дышать, как говорить о своих чувствах и как удержать того, кто ускользает сквозь пальцы. Сонхун был готов вырвать собственное сердце и положить его к ногам Сону, лишь бы тот стал ближе — нет, не в физическом смысле, а по-настоящему, морально, пустив его в свой внутренний мир. Ему так до боли хотелось простого, человеческого тепла, хотелось не только отдавать всего себя без остатка этой глухой стене, но и чувствовать в ответ хоть каплю искренней любви, а не бесконечный страх потерять.

Пак Сонхун всегда контролировал всё в своей жизни: учебу, корпоративные дела, расписание, каждую эмоцию. Но сейчас этот безупречный механизм дал не подлежащий ремонту сбой. Он любил до судорог, до сбивающегося дыхания, и эта любовь вместо крыльев оказалась гниющей раной, которая пульсировала от каждой мысли о том, что Сону может достаться кому-то другому. Ревность сжигала его изнутри, превращая рассудительного наследника в жалкого параноика, который абсолютно не представлял, что ему делать дальше.

Он запутался настолько, что грань между заботой и паранойей давно стерлась, превратившись в сплошной колючий клубок из страха, обиды и всепоглощающей нежности. Сонхун ненавидел себя за эту внезапно проснувшуюся темную собственническую хватку, за эти срывы, за резкие движения и холодный металл в голосе, но остановиться уже не мог. Каждый раз, когда Сону ускользал, смеялся с кем-то другим или просто молчал в ответ на его попытки сблизиться, внутри Сонхуна словно обрывалась невидимая струна. Ему казалось, что он делает всё не так: каждое слово звучало неуклюже, каждый шаг казался фатальной ошибкой, а любые попытки защитить или удержать оборачивались против него же, заставляя Сону отталкивать его еще сильнее.

В этом и заключалась его главная боль — он умел просчитывать сложные бизнес-стратегии, решать чужие проблемы и держать лицо перед тысячами людей, но оказался абсолютно беспомощным перед лицом человека, которого любил больше жизни. Ему отчаянно хотелось просто прижаться лицом к плечу Сону, выдохнуть весь этот накопившийся за годы одиночества груз и почувствовать себя в безопасности, но вместо этого он снова и снова надевал броню, потому что боялся показать свою слабость. А вдруг, увидев его настоящего — насквозь пробитого страхом потерять, неуверенного и зависимого, — Сону испугается и уйдет окончательно? И этот парализующий страх заставлял его сжимать зубы еще крепче, совершая отчаянные поступки, которые только сильнее разрушали то хрупкое, что они пытались построить.

С самого детства его мир был устроен просто и прямолинейно: в нем существовали четкие правила, понятные формулы и абсолютная определенность. Сонхун привык, когда с ним говорят открыто, когда намерения людей кристально ясны и не требуют расшифровки. Еще со времен школы он вечно оставался слеп к чужим намекам — пока какая-нибудь девочка не подходила и прямо в лоб не заявляла о своих чувствах, он искренне считал обычное общение просто вежливостью. Ему давалась невероятно тяжело эта сложная наука человеческих чувств и скрытых смыслов.

И сейчас, оказавшись в отношениях с Сону, он чувствовал себя дефектным в мире эмоций. Он просто не умел угадывать чужое настроение по мимолетным взглядам, не умел читать между строк то, что младший прятал за капризами или молчанием. Ему казалось, что он блуждает в темноте на ощупь, раз за разом натыкаясь на острые углы и раня их обоих. Он чертовски устал от этой постоянной внутренней борьбы, от необходимости постоянно угадывать правила игры, в которой он изначально не знал ни единого хода.

Его телефон, небрежно брошенный на стеклянный журнальный столик, несколько раз надрывно завибрировал, высвечивая на экране пропущенные вызовы от Джейка, но Сонхуну было плевать. Он даже не шелохнулся, утопая в темноте собственной беспомощности.

Но при всей этой боли, усталости и отчаянии, отступать он не планировал. Ни на секунду.

Потому что его сердце уже давно не принадлежало ему — оно целиком и без остатка растворилось в Сону, запечатанное этим чувством раз и навсегда. Сонхун знал себя лучше кого бы то ни было: он был однолюбом до мозга костей, упрямым в своих привязанностях. Он любил Сону так отчаянно, что сама мысль о том, чтобы сдаться и отпустить, казалась равносильной смерти. Да и разве смог бы он когда-нибудь в будущем полюбить кого-то еще хотя бы наполовину так же сильно? Ответ застревал в горле горьким комком. Нет. Никто и никогда больше не сможет заставить его душу так болезненно трепетать, гореть и кровоточить. Сону был его первым, его единственным и последним вдохом, ради которого стоило пройти через этот ад.

И всё же, уходя в эту глухую ночь с головой, Сонхун даже в мыслях не допускал главного — возможно, вся проблема никогда не заключалась в нем одном? Ведь с самого момента их первой встречи, с постепенного и мучительного сближения, даже с той самой их первой ночи, Сону никогда и ни в чем не давал ему четких ответов. Пара ли они вообще вопреки всем негласным правилам? Считает ли Сону его своим парнем, или для него это просто удобная игра без обязательств? Нужны ли эти чувства Сону так же отчаянно, как они нужны самому Сонхуну?

Ответы на все эти вопросы Сонхун не знал. И, что страшнее всего, он боялся даже пытаться задать их вслух. Он боялся услышать правду, которая разрушит хрупкую иллюзию до основания, окончательно рассыпав его на осколки и обрекая на одиночество до конца своих дней.

Спустя минут сорок настойчивый звук дверного звонка прорезал тишину квартиры. До этого момента телефон, лежавший на столе в беззвучном режиме, лишь бездушно подсвечивал экран пропущенными вызовами, оставаясь частью какой-то параллельной жизни. Сонхун, застывший в полутьме гостиной, был настолько глубоко погребен под обломками собственных мыслей, что звонок из коридора показался ему лишь очередным отголоском галлюцинации или тревожным шумом в ушах.

Он даже не сразу осознал, что звук доносится из реальности. Он продолжал сидеть неподвижно, глядя в пустоту, пока настойчивость того, кто стоял за дверью, не начала раздражать своей требовательностью. С каждой новой трелью пелена отчуждения медленно сползала, и в сознании Пака начало пробиваться осознание: это не плод его воображения, кто-то действительно стоит там, за порогом.

Всплывший перед глазами образ Джейка — вечно перегруженного работой, заваленного отчетами, но всегда преданного и готового прийти на помощь, — заставил Сонхуна дернуться. Он вспомнил о своих прямых обязанностях, о бесконечных миллиардных счетах и контрактах, о том, как адски тяжело трудится Джейк, пытаясь прикрыть его внезапные промахи и отсутствие. Сонхун уже догадался, кто это, и чувство вины, перемешанное с изматывающей усталостью, наконец заставило его действовать.

Заставив себя через невероятную силу воли подняться с кожаного дивана, Сонхун на ватных ногах поплелся в прихожую. Распахнув входную дверь, он ожидаемо увидел на пороге Джейка. На помощнике был слегка помятый строгий костюм, галстук безнадежно ослаблен на шее, а под глазами залегли глубокие тени от хронического недосыпа. В руках он крепко сжимал черную кожаную папку.

— Господин Пак, — Джейк виновато опустил голову, тяжело дыша, словно бежал по лестнице. — Простите за столь поздний визит и вторжение. Старший господин забыл дать вам этот документ на подпись днем, а сдать его в юридический отдел нужно завтра с самого раннего утра. Я решил, что должен разобраться с этим сейчас, привезти его вам, ведь это моя вина, я недосмотрел расписание...

Джейк осекся на полуслове, наконец подняв глаза. Сонхун стоял перед ним в полумраке коридора, прислонившись плечом к дверному косяку. Его укладка растрепалась, белоснежная рубашка, расстёгнутая сверху на пару пуговиц, смялась, а во взгляде читалась такая пустота, что у Джейка перехватило дыхание. Он знал Сонхуна много лет, но никогда прежде не видел его таким сломанным и потерянным.

— Проходи, — тихо, почти безжизненно бросил Сонхун, даже не дожидаясь ответа. Он отвернулся, не желая показывать помощнику своё осунувшееся лицо, и медленно побрел вглубь темной квартиры, оставляя Джейка наедине с холодной роскошью прихожей.

Уже не оборачиваясь, Сонхун добавил, и в его голосе проскользнули нотки искренней благодарности:

— Я переведу тебе премию, Джейк. Серьезно, я вижу, как ты трудишься, и ценю это. Спасибо, что не бросаешь меня... даже когда я этого совсем не заслуживаю.

Он не стал дожидаться благодарности или формальных ответов, просто продолжая идти вперёд, растворяясь в тенях своей квартиры.

Джейк тихо разулся, аккуратно положил тяжелую папку на тумбочку и прошел следом. Он нашел Сонхуна на кухне — к сожалению, исключительно по долгу службы, а вовсе не потому, что они были близкими друзьями, с которыми можно запросто коротать ночи за разговорами. Суровая реальность заключалась в том, что Джейк был для Пака лишь незаменимым помощником, и все его визиты сюда ограничивались исключительно рабочими моментами. Но за долгие месяцы бесконечных ночных авралов и попыток быть рядом хотя бы в роли верного помощника Джейк изучил эту огромную квартиру до последнего сантиметра. Он прекрасно знал планировку и интуитивно догадался, что искать разбитого Пака сейчас стоит именно здесь, у домашнего бара.  

Сонхун стоял у высокой барной стойки и в полной тишине наливал себе в стакан крепкий виски, даже не позаботившись о том, чтобы достать лед или разбавить обжигающий напиток. Янтарная жидкость плескалась на дне, отражая тусклый свет уличных фонарей из панорамных окон, а плечи наследника были опущены так низко, будто на них давил весь этот проклятый мир. 

— Сонхун? Что случилось? — голос Джейка дрогнул от беспокойства. Он напрочь забыл про субординацию, подходя ближе.

— Знаешь, Шим... — Сонхун сделал большой глоток, поморщившись от обжигающего горло алкоголя, и посмотрел на свой стакан. — Я никогда не думал, что любить кого-то — это сложно. Это оказывается так больно.

Джейк замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Одно лишь слово «любить» из уст Сонхуна резануло по его собственному сердцу острее скальпеля, но он заставил себя натянуть привычную маску понимающего друга.

— Вы поругались с Сону? — осторожно спросил он.

— Я видел их. Снова, — Сонхун сжал хрустальный стакан с такой силой, что стекло жалобно скрипнуло. — Я приехал к его дому, а он сидит на улице с этим Нишимурой. Смеется. Ест эту дешевую уличную еду, а Рики вытирает ему лицо, и Сону... он смотрит на него так, как должен смотреть только на меня. Я пытался откупиться от него сегодня днем, Джейк. Я предложил этому оборванцу в кафе столько денег, что ему хватило бы на новую жизнь в другом городе. А он просто выкинул их в мусорку.

Сонхун медленно повернулся к Джейку, и в его покрасневших глазах вдруг вспыхнул странный блеск. Вся его показная холодность и спесь окончательно рухнули, обнажая глубокое одиночество.

— Я не могу это терпеть, — сорвалось с его иссушенных губ хриплый, полный тихого отчаяния шёпот. Он опустил голову, тяжело опираясь руками о барную стойку. — Я физически больше не вывожу... делить его с кем-то еще.

Сонхун стоял перед ним — сломленный, задыхающийся от собственной боли — и Джейку физически больно было смотреть на него. Он ненавидел видеть Сонхуна таким: потерянным и совершенно беспомощным из-за какого-то парня, который даже не пытался понять, насколько сильно его любят. Джейк всей душой ненавидел любые проявления слабости у своего директора, но еще больше ненавидел саму мысль о том, что этот блеск в глазах и это отчаяние вызваны не чем иным, как привязанностью к Сону. Сердце сжималось от жалости и горечи, ведь он знал цену каждому вздоху Пака, но не мог отдать ему ничего, кроме плеча преданного помощника.

Джейк смотрел на человека, которого любил больше собственной жизни. Любил тайно, безнадежно, прекрасно зная, что Сонхун никогда не посмотрит на него так, как смотрит на Сону. Джейку хотелось кричать. Хотелось схватить его за плечи и выкрикнуть: «Посмотри на меня! Я здесь, я ради тебя не сплю ночами, я делаю за тебя твою работу, я предан тебе до последней капли крови! Почему ты убиваешься из-за мальчишки, который даже не ценит того, что ты готов бросить к его ногам?» Но вместо этого Джейк глубоко вдохнул, подавляя собственную боль, и мягко произнес:

— Любовь всегда сводит с ума, Сонхун. Когда по-настоящему любишь, ты готов пожертвовать всем ради одного человека. Готов терпеть любую боль, лишь бы он был счастлив и был рядом, даже если эта любовь — чистая отрава, даже если она выжигает тебя изнутри дотла, заставляя задыхаться по ночам от собственного бессилия... — Джейк отвел взгляд, говоря о самом себе, но зная, что Сонхун услышит в этих словах лишь отражение своих чувств к Сону. — Но ты не должен позволять ревности разрушать тебя. Она сделает только хуже.

Джейк сделал короткую паузу, собираясь с духом, и, заставив себя выдержать тяжелый взгляд Пака, продолжил:

— Тебе нужно перестать накручивать себя и хотя бы попытаться поговорить с ним. Вдруг всё совсем не так, как тебе кажется? Вдруг ты просто рушишь всё своими руками на пустом месте? Поговори с Сону, услышь его, и наконец, услышьте друг друга. В случае чего — борись, Сонхун. Слышишь? Борись за него до конца. Ведь ты же чертовски хорошо знаешь, что можешь дать Сону абсолютно всё: начиная от любви и заканчивая всем, чего он только пожелает. У тебя есть всё, чтобы сделать его счастливым, так не вешай нос и не опускай руки раньше времени.

Эти слова горьким комом застревали в собственном горле Джейка, медленно душа его изнутри. Он прекрасно понимал абсурдность ситуации — давать советы о чужой любви человеку, который забирал всё его сердце, оставаясь слепым. Но в этот момент, глядя на разбитого Пака, Джейк отчетливо осознал одну вещь: если для того, чтобы Сонхун снова светился от счастья, ему нужно быть именно с Сону — пусть так. Пусть даже не с ним, пусть эта боль останется навечно при Джейке. Ему было уже не важно, кто рядом с Сонхуном, лишь бы этот кошмар прекратился, лишь бы этот лихорадочный блеск в глазах начальника сменился искренней улыбкой, и больше никогда, ни за что на свете не видеть его таким разбитым. 

Сонхун промолчал, тупо уставившись на янтарную жидкость в хрустальном стакане. Он медленно крутил его в пальцах, впитывая каждое слово Джейка. Помощник был прав — черт возьми, он был абсолютно прав во всем. Хватит скулить и прятаться за собственной паранойей. Нужно бороться. Сонхун обладал ресурсами, влиянием и властью, способной сдвинуть горы, если он действительно решит пойти до конца ради человека, который стал для него всем. В голове на грани безумия и гениальной одержимости родилась абсурдная, но в его нынешнем положении единственно верная идея. 

— Я не позволю этому разрушить меня, — Сонхун внезапно поставил стакан на столешницу с громким стуком, имея в виду ревность и собственную паранойю. Его лицо мгновенно изменилось. Боль ушла, уступив место пугающей решимости. — Я просто уничтожу саму причину.

Джейк нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок:

— О чем ты говоришь?

— Икуно. Мы ведь с советом директоров и инвесторами уже обсуждали масштабный план реновации этого района к 2035 году, верно? — Сонхун подошел к панорамному окну, глядя на мерцающие огни Осаки, и в его голосе зазвучал безжалостный металл. — Я хочу ускорить этот процесс. Я хочу снести этот район к чертовой матери. И мы начнем выкупать землю прямо сейчас. Завтра же утром свяжись с инвесторами. Мы начнем с того сектора, где стоит дом Нишимуры и эта вонючая автомастерская. Я сотру его дом с лица земли. Ему придется убраться из города вместе со своей семейкой, и он больше никогда не приблизится к Сону.

Джейк побледнел. Он резко отшатнулся назад, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Он прекрасно понимал, что Сонхун окончательно потерял контроль над реальностью, готовый ради больной ревности развязать масштабную корпоративную войну. Но еще страшнее было другое — в этом районе Икуно жили сотни ни в чем не повинных людей, простые семьи, работяги, для которых этот старый квартал был единственным домом. Джейк никогда не разделял высокомерных стереотипов верхушки о том, что там обитают одни отбросы общества, и отчетливо помнил, что у того же Рики огромная семья, за спиной которой стояли младшие братья, зависящие от каждого гроша. Снести целый район ради того, чтобы убрать с дороги одного соперника, казалось безумием. 

— Сонхун, нет! — Джейк шагнул к нему, крепко схватив за плечо и заставляя развернуться. — Послушай себя! Ты собираешься развернуть многомиллиардный проект, начать сносить дома ни в чём не винных людей, просто из-за того, что приревновал своего парня?!

— Отпусти меня, Джейк, я уже всё решил...

— Нет, не отпущу! — голос Джейка сорвался на надрывный крик, эхом разлетевшийся по просторному пентхаусу. — Если ты это сделаешь, Сону обязательно обо всём узнает! Он не дурак, он быстро сложит дважды и два, когда бульдозеры приедут к дому Рики сразу после вашей ссоры. И знаешь, что тогда будет? Он возненавидит тебя. Он будет смотреть на тебя как на чудовище. Ты потеряешь его навсегда. Навсегда, Сонхун!

Сонхун резко замер, пораженный этим неожиданным всплеском эмоций со стороны всегда сдержанного помощника. Грудь Джейка тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, а пальцы до побелевших костяшек и боли впивались в ткань рубашки на плече начальника. В этот момент Сонхун словно впервые по-настоящему заметил Джейка — не как удобного секретаря, вечно разбирающего его бумажную рутину и затыкающего рабочие дыры, а как живого человека. Он никогда прежде не видел Джейка таким: взбешенным, дрожащим от отчаяния и смеющим открыто идти против его воли. 

— Сону любит тебя, — тихо, с невероятным надрывом произнес Джейк, заставляя себя произносить эти слова, которые каждую секунду рвали его собственную душу на части. — Если бы он не любил тебя, он бы не был с тобой. Он бы не пускал тебя в свою жизнь, не оставался бы с тобой наедине. Рики — это просто друг, с которым ему весело проводить время. И ни что не поделаешь, если он родился в Икуно, Сонхун. Там живут точно такие же люди, как мы. Тебе нужно просто начать доверять Сону. Если ты начнешь рушить чужие жизни из ревности, ты станешь злодеем в его глазах. Не делай этого. Пожалуйста, Сонхун.

В кухне повисла давящая до боли в висках тишина, в которой отчетливо было слышно, как за панорамным окном завывает ночной ветер Осаки, а по стеклу начинают стучать первые капли начинающегося моросящего дождя. Сонхун смотрел в широко распахнутые, полные искренней мольбы глаза Джейка, тяжело и прерывисто дыша, казалось, он только что чудом вынырнул из ледяной воды или очнулся от затянувшегося бредового кошмара. Лихорадочный блеск в его глазах начал неохотно угасать, уступая место отрезвляющему осознанию натворившегося безумия. Напряженные плечи постепенно опустились под грузом навалившейся реальности, и он медленно закрыл лицо ладонями, пытаясь унять пульсирующую боль в голове. 

— Да... — едва слышно выдохнул Сонхун, отступая на шаг и нервно проводя рукой по волосам. — Ты прав. Боже, о чем я вообще думал. Точно... ты абсолютно прав, Джейк. Я чуть всё не испортил своими же руками. Сону бы мне этого не простил.

Джейк слабо, почти незаметно кивнул, опуская руку с его плеча и пряча дрожащие пальцы в карманы брюк, чтобы скрыть накатывающую слабость.

— Я подпишу твои документы, — устало добавил Сонхун, направляясь обратно в коридор. — Оставь их там, на тумбочке, я просмотрю перед сном, подпишу, а завтра утром подъеду, чтобы отдать их. Можешь ехать домой, отдыхать. И... спасибо тебе. Спасибо, что привел меня в чувство, Джейк. Я не знаю, что бы я без тебя делал.

Джейк послушно поплелся за ним следом в прихожую. Медленно натягивая лакированные туфли, он замер в полусогнутом положении и поднял взгляд на Сонхуна, который стоял рядом, опираясь плечом о косяк. В этот момент Джейк снова задал себе этот проклятый вопрос: почему из всех людей на свете его сердцем завладел именно он?

— Спокойной ночи, господин Пак, — тихо произнес Джейк, выпрямляясь.

Сонхун мягко улыбнулся — тепло и искренне, без тени той ледяной отстраненности, что обычно окружала его.

— И тебе спокойной ночи, Джейк. Езжай аккуратно, на улице дождь, так что удачно тебе добраться. И... до завтра.

И в этот самый момент, видя эту улыбку и слыша его голос, Джейк до конца понял, почему именно он.

Сонхун сделал шаг ближе и добавил чуть тише, глядя прямо в глаза: 

— И еще раз спасибо, что привел меня в чувство. И за советы... Я правда это ценю.

От этих слов внутри у Джейка снова все болезненно сжалось, обожгло изнутри горечью, но он лишь сдержанно кивнул в ответ, пряча дрожь в пальцах. Сонхун молча проводил его взглядом, и входная дверь квартиры тихо закрылась.

Джейк вышел в пустой коридор элитного жилого комплекса, где не было ни души. Он нажал кнопку вызова лифта, глядя на свое бледное отражение в полированных металлических панелях. Двери с тихим шелестом разъехались, он шагнул в кабину и нажал на кнопку первого этажа. Как только двери сомкнулись, окончательно отрезая его от внешнего мира и от Сонхуна, Джейк прислонился спиной к холодному зеркалу, позволив себе наконец рухнуть под тяжестью собственных чувств.

По его бледным щекам сначала покатилась одна горячая слеза, оставляя влажный след, а следом за ней — вторая, третья, обжигая кожу. Он даже не пытался их стереть, втягивая воздух дрожащими ноздрями, потому что здесь, в тесной металлической коробке, не было Сонхуна, не было чужих оценивающих глаз и не нужно было больше держать каменное лицо непоколебимого помощника.

Джейк плакал, содрогаясь всем телом, осознавая всю горечь своего положения: он только что собственными руками спас отношения человека, которого любил больше всего на свете, с тем, кого тайно ненавидел.

Но когда над головой тихо звякнул колокольчик, возвещая о прибытии, и лифт начал плавно замедлять ход, приближаясь к первому этажу, Джейк резко выдохнул. Он быстрым движением тыльной стороны ладони грубо стер с щек мокрые дорожки, заставил себя выпрямиться, натянул на лицо привычную, пусть и кривую улыбку для самого себя и, когда двери с шуршанием разъехались, спокойно шагнул навстречу ночному дождю.