ДС

ДС

@nezabudochka

1.

Девчонки одевают легкие цветастые платья, а я черное. Шелковое черное платье на двух бретельках.

- Господи, Ленка, ты чего как всегда на декадансе-то? Мы же на ку-рор-те, - смеются они. - Расслабь пупок.

Они не понимают. Они принадлежат себе, а я ему. Они берут с собой в южный город помаду, сигареты и презервативы, они берут энергию и жар, а я — свечу и тоску по красному солнцу.

Шоферу в такси нравится черное платье, его руки сжимают руль так, как он хотел бы сжать мою грудь. Ночные таксисты знают толк в декадансе.

- Девчонки, вы куда так поздно? Тусоваться? - его голос звучит неестественно весело, а машина летит по горной дороге с такой скоростью, будто мы все сегодня ночью решили умереть.

Они едут тусоваться, а я несу с собой голод и надежду.

Шум набережной, кофейные киоски и резкий запах моря — я иду сквозь толпу словно тень, их разгоряченные тела даже не пытаются прикасаться ко мне, лишь скользят мимо, создавая у поверхности кожи неприятные завихрения. Девчонки правы: я странно выгляжу здесь в этом черном платье.

Мой взгляд рассеянно и долго блуждает по лицам прохожих, и они начинают мне несмело улыбаться. Но я не вижу их, не знаю, кто они, я смотрю внутрь себя, внутрь пустоты, обтянутой черным шелком, и там только голод и поиск. Я знаю, что он близко, я так долго была без него, что научилась это знать.

В ресторане полутемно и дурацкие белые скатерти.

- У вас есть свободные столики? - спрашивают мои спутницы у хостесс, и та поджимает губы:

- А вы ужинать будете?

- Нет, - хихикают они, - мы просто так спросили.

Нас усаживают у окна, и я хочу воды. Губы пересохли, и даже мое собственное дыхание обжигает их до боли. Это единственная боль, которая у меня сейчас есть, и мне ее мало.

- Ты что будешь?

Голод... Голод и шум крови в сонной артерии.

- Ленаааа, ты будешь что-то заказывать?

Я качаю головой, не отрывая взгляда от входа в ресторан — справа налево, слева направо — и неожиданно сердце падает вниз: в конце тоннеля со вздохом разгорается мое красное солнце. Для существ в черных шелковых платьях солнце светит после заката. Оно отражается в глазах моего господина — он пришел за мной. Его глаза, как два прожектора, и я ничего, кроме них, не вижу.

Он не один, его странные спутники берут в оборот моих девчонок в легких платьях, а я незамеченной встаю из-за стола и, опустив голову, иду в туалет. Там белесое зеркало, кафель и кабинки. Прислоняюсь изнутри к двери одной из них и поднимаю черное платье, шелк скользит, падает вниз, задевая мою руку, мешает. Сторонние звуки, дурацкая музыка ресторана, мой собственный влажный жар внутри — я упорно продолжаю все это чувствовать, я продолжаю быть здесь, где быть мне уже не нужно. Я слаба, я хрусталь в шелках на декадансе. Я не могу быть живой без него.

Открывается дверь в уборную.

- Ты здесь?

Я позволяю упрямому черному платью покрыть мои бедра, выхожу из кабинки и почтительно приседаю на одно колено, целуя его руку.

- Да, Господин.

- Почему ты ушла? Я не позволял тебе.

- Красное солнце ослепило меня.

Я склоняю голову ниже, мне стыдно расстраивать его своеволием после долгой разлуки:

- Простите.

- Один раз, - он берет меня за подбородок, поднимает с колен и вталкивает в кабинку. - Я скучал по тебе. Почему ты не носишь символ, Лена?

Он так красив и он скучал по мне — я дрожу всем телом, чувствуя как этот хрупкий хрусталь наполняется светом красного солнца. Я из тех, кто знает, что испытывает пустыня во время дождя. Это благодарность.

- Я не давал тебе освобождения.

- Благодарю вас, Господин, я не прошу и не хочу его. Я ошиблась, я надену символ.

Его руки уверенно скользят по моему телу, по дрожащему черному шелку.

- Развернись.

Я подчиняюсь, все ближе чувствуя отступление голода. Он наматывает сзади мои волосы себе на кулак и с силой оттягивает мою голову назад. Я вижу совсем рядом его лицо, рот, искривленный жестокой полуулыбкой: его любовь — это моя боль.

- Один раз, а не два. Я простил то, что ты ушла из-за стола. Но ты не носишь символ.

В моих глазах отражается красное солнце, и я прикрываю их, чтобы не выдать себя, не выдать, что голода больше нет. Он входит дважды, мои ягодицы чувствуют запонку на рубашке, его рука покрыта моим черным платьем, а пальцы внутри моего тела смыкаются у тонкой перегородки. Я близка к тому, чтобы покинуть этот мир, но не могу сделать это без его позволения. Он резко выдергивает руку, и дождь над моей личной пустыней орошает кафельный пол.

- Не сейчас. Ты не заслужила. Пойдем.

Он отпускает мои волосы и выходит из кабинки.

2.

Глаза девчонок расширены и пьяны, они всегда довольны, когда им весело и все под контролем. Им нравится ощущение власти над мужчинами: они кокетливо поводят плечами в цветастых платьях и не краснеют ни от взглядов, ни от прикосновений. У меня нет власти. На моей коже каждый раз остается летопись его любви. Со временем рисунки стираются, но он добавляет новые. Девчонки не знают, так как на лице у меня рисунков нет — таково мое правило.

В машине он сажает меня рядом с шофером, и я готова расплакаться от обиды на себя за то, что ослушалась и теперь недостойна ехать рядом с ним. Я до хруста сжимаю кисти рук, чтобы сдержать слезы — он не любит, когда я плачу.

Первую половину дороги мы молчим, потом он тормозит машину.

- Пересядь, - приказывает он мне, и я счастлива.

- Спасибо, Господин.

- Я не простил тебя. Ты хорошо оделась сегодня.

- Для вас.

- Умница. Черный бледнит тебя, ты должна загорать.

Я замираю от желания сразу, сегодня же утром, занять шезлонг на пляже вместе с подругами, но потом все-таки спрашиваю разрешения:

- Можно я пойду загорать через неделю?

В сумерках салона я чувствую его понимающий ласковый взгляд: моя боль — это его любовь. Сегодня утром на мне вряд ли будет хорошо смотреться купальник.

- Да. Ты принесла мне что-нибудь со своей стороны?

Я достаю из сумочки свечу — маленький осколок красного солнца — и протягиваю ему.

- Молодец, - пальцы его тонкие и сильные, и я сжимаю колени, вспоминая его руку внутри себя. - Что ты делала, когда мы встретились? В уборной?

Такой вопрос при шофере идет совсем рядом с границей моих правил: игра не может быть публичной. Но это еще не игра, это всего лишь разговор, а он любит водить меня по краю. Он не только моя боль, но и стыд.

- Ты заставляешь меня ждать.

Внутри выстреливает какая-то шипящая злость: я все равно наказана, пусть будет больше, какого черта, за что он со мной так?! Я физически ощущаю, как шофер прислушивается к нашему разговору, представляя меня там, в кабинке. Сквозь злость сочатся смущение, вина и ярко-красная похоть.

- Я хотела разрядки, - выдавливаю я. - Я тоже по вам скучала.

Он чуть наклоняется вперед, кладет мне руку чуть выше колена и говорит специально чуть громче, чем обычно:

- Ты мастурбировала там, девочка?

Я покаянно опускаю голову, чуть касаясь волосами его руки.

- Как ты это делала?

На руку его падают мои слезы, и он брезгливо вытирает их черным шелком.

- Как ты дрочила?

Контроль всё. Рыдания захлестывают меня, я несчастна и одинока, как только могут быть несчастны и одиноки жертвы предательства. Зажмурившись, на внутренней стороне век я вижу злорадную ухмылку шофера и незаходящее мое красное солнце.

- Никак, Господин, - шепчу я, дрожа, как в лихорадке, и слизывая с губ соленую воду. - У меня ничего не вышло.

Машина тормозит у его дома, и вдруг он обнимает меня как маленькую, подтягивая к себе на колени, и гладит по голове:

- Ну что ты, солнышко, тихо, тихо, ты прости меня, моя хорошая, - он легонько целует мои волосы, и я прижимаюсь к нему со всей силы, чтобы раствориться, вжаться в его тело и стать его частью.

Я и так его часть. Я из тех, кто знает, что чувствует метеорит, несущийся в черную дыру. Это неотвратимость.

 

3.

Он выходит из машины и подает мне руку. Мы поднялись в горы, здесь холоднее, и плечи мои покрываются мурашками. Он внимательно и любопытно проводит по ним пальцем.

- Сними туфли.

Дорожка к дому посыпана мелким острым гравием. Влажные камни впиваются так сладко, что кружится голова и замедляется все вокруг — мой мир и мой шаг. Он останавливается впереди меня, потом возвращается. Свет его глаз растворяет последние крошки голода внутри, и кроме этого света я ничего не вижу. Все в расфокусе и лишь остро и терпко пахнут где-то кусты можжевельника.

Он сдергивает с моих плеч бретельки черного платья. Оно тяжело падает на гравий, и я кротко переступаю через шелковую лужицу.

- Тебе сложно идти, Лена, - задумчиво говорит он и стискивает мои соски. - Тебе больно.

Ему не нравится, когда заставляют ждать. Я склоняю голову и смотрю, как он мучает мою грудь. Красное солнце пылает, и я не чувствую уже ни холода, ни запаха можжевельника, только боль и радость, сверху и снизу.

- Посмотри на меня.

Его лицо прекраснее самой боли.

- Поласкай себя. Хочешь?

Я так хочу, что всем телом чувствую, как дрожат мои же руки. Там все распухло и саднит, и я задыхаюсь от невозможности выполнить свой долг и дальше оставаться на краю запрета. Мое несовершенство так уродливо. Я даже не могу сделать счастливым смысл моей жизни. Он ведет меня по моему пути почти три года, и за все это время я так и не научилась быть по-настоящему благодарной.

Он целует меня, и мои израненные ступни отрываются от колючего гравия. Его любовь — моя радость. Я бездыханно устремляюсь к красному солнцу, но не долетаю и падаю наземь от удара. В ладони и кожу коленей впивается гравий. Даже в матовой поверхности его туфель я вижу гнев и простираюсь ничком, пытаясь схватиться за его ногу.

- Ты грязная сука, - спокойно роняет он сверху. - Я не произносил кода.

Острые камни терзают мое тело, пока я ползу из тоннеля на свет. Я и впрямь грязна — в земле, слезах и собственном кисловатом соке, я слизываю все это с моих грешных рук и ползу дальше. Красное солнце в который раз обмануло и испепелило меня. Я из тех, кто знает, что чувствует альпинист, сорвавшийся с ступени Хиллари. Это падение.

Он распахивает передо мной дверь и улыбается. Я еще раз застываю в земном поклоне, потом принимаю его руку, с благоговением целуя ее.

- Заходи и поприветствуй меня и Нас.

- Здравствуйте и долгих лет вам, мой Господин.

Он разрешает мне встать и с нежностью рассматривает мои колени и ладони, исцарапанные гравием. Его доброта — мое красное солнце, мой неугасимый свет на пути к миру.

- Я был груб с тобой. Прими ванну, Лена.

Мыло пощипывает царапины, и я растворяюсь в теплой воде. Я жалею его, ведь владеть мной сложно. Иногда мои фантазии простираются за синий горизонт местных гор, и мне кажется, что мы могли быть вместе всегда, не только для игры. А потом я вспоминаю, что мы и так вместе. Со мной трудно, потому что вера моя слаба.

- Лена, - он приседает на край ванны. В руках его сигара и какие-то бумаги. - Ты ведь говоришь по-французски. Помоги мне. Cross-cultural diferences вот здесь, я верно перевел?

Я смотрю на бумагу — diférences interculturelles — там одно F. А нужно два. Я хочу превратиться в русалку и уплыть из ванны в Средиземное море, туда, где нет différences interculturelles, и где ничто не заставит меня усомниться в его безупречности, даже он сам. Красное солнце не слышит моих молитв, я сажусь, скрывая плечи в мыльной пене и говорю:

- Там два эф, Господин. В первом слове.

Помочь ему важнее наказания.

- Я неправильно перевел?

- Там опечатка, господин, - я сжимаю руки под мыльной пеной, а он смеется и гладит меня по голове.

- У тебя десять минут, Лена.

Я аккуратно вытираю исцарапанную кожу полотенцем — последняя нежность этой ночи. Потом беру с туалетного столика символ и застегиваю его сзади под волосами.


4.

В комнате чуть слышно стучат барабаны. Мне знакома ее зябкая духота, и когда я вытягиваюсь на деревянном полу в земном поклоне, царапины на коленях чувствуют привычную жесткость. Круглая тусклая люстра на потолке по капле выдавливает мне на спину свой желтый свет.

- Пятьдесят, - говорит он.

Красное солнце сегодня ночью светит о пятидесяти лучах. Это мое наказание за то, что я не надела символ. Он не подходил к вырезу на черном платье, да и девчонки бы посмеялись. Для него мои оправдания безразличны.

- Ты понимаешь, почему, Лена?

- Да, Господин, - еле слышно говорю я доскам на полу.

- Приподнимись и дай мне, - я встаю перед ним на колени и протягиваю на вытянутых руках поводок.

Потом с любовью наблюдаю за манипуляциями длинных пальцев: он защелкивает тонкий ремень в кольце символа, и теперь мы связаны. Кольцо улавливает вибрации моего сердца, я чуть подаюсь вперед, зная, что будет дальше. В динамике вступают струнные.

- Ты понимаешь, почему не сто? - спрашивает он.

Поводок висит мертвой кожаной змеей.

- Простите, Господин, Ваши мотивы мне неведомы.

- Ты помогла мне с документами, Лена. И мне нравится твое платье.

Я склоняю голову еще ниже. Утром оставленное перед домом черное платье будет мокрым от росы. Я надену его прямо на каменной дорожке, и оно прилипнет к моим бедрам, как влажный холодный бинт. Черное на красном. Желание уже сейчас сделать это — нестерпимо, он всегда говорит мне, что я слишком тороплюсь.

- Спасибо, Господин, - отвечаю я, и кольцо символа больно впивается во впадину у горла.

Он резко дергает поводок, так, что я почти падаю набок. Он дергает еще раз, в другую сторону, заставляя меня вернуться в предыдущее положение.

- Кто ты?

- Я Ваша собственность.

- Зачем ты здесь?

- Чтобы доставить Вам удовольствие.

- Кто я для тебя?

Я, продираясь сквозь густой туман, обволакивающий голову, пункт за пунктом повторяю за ним строчки договора. Нашего с ним тайного потустороннего соглашения, скрепленного печатью с пятнадцатью лучами.

- Ты можешь остановить меня, Лена, - размеренно говорит он.

- Да, Господин.

- Твое слово все то же?

Я медленно киваю, оживляя движением змею на шее. Мое слово такое же красное, как мое солнце. Музыка все громче, он приглашающе оттягивает поводок, и я следую за ним, переступая царапинами по паркету.


5.

В нише он ставит меня на ноги перед кроватью и обнимает сзади. Эта ласка — излишество для меня, я закрываю глаза и блаженно трусь позвоночником о пуговицы его рубашки, пока он отстегивает змею от моего горла. Голова моя лежит у него на плече, кожа впитывает его прикосновения, уши слышат его дыхание. Это его подарок перед тем, что будет дальше.

Он бережно отводит мои руки назад и сгибает их в локтях, и в ту же минуту я чувствую над грудью и у плеча вкрадчиво грубое прикосновение веревки. Она, описывая круг, скользит мне за спину и потом снова обвивает тело, уже под грудью. Когда он встряхивает мое тело, закрепляя узлы, мне кажется, что струнные в динамиках затихают. Я сама скрипка и на мне играют несколько смычков, мои ребра сдавливает кокон, а в центре спины, там, где скручены руки, мучительно разгорается боль. Я безмолвна и беспомощна, как бабочка на булавке, как скрипка, обмотанная струнами. Он отступает назад, и сердце мое беспокойно ухает в пустоте, подстраиваясь под музыку.

- Гроза, - улыбаюсь я, не открывая глаз, - посмотрите, гроза, Господин.

И громко хохочу, так, что веревки врезаются в тело.

Он толкает меня вперед, и я лечу к красному солнцу. Далеко внизу я вижу море, в него впадают города и горные извилистые дороги, сполохи молний освещают мой путь, и я не чувствую ничего, кроме музыки и холодного дуновения расправленных веревочных крыльев. Красное солнце выбрасывает из-за горизонта свои пятнадцать лучей.

- Считай, - шепчет он мне на ухо и, сквозь скрипичный шквал, я слышу еле уловимый свист плетки.

- Один, - в унисон скрипкам говорю я, и красное солнце обжигает мои ягодицы первым ударом.

- Два, - и в музыке звучит моя боль.

- Три, - я теку так, как будто море устало ждать и само пришло ко мне внутрь.

- Четыре, - лучи красного солнца хлещут уже по спине, по бедрам, по связанным сзади рукам.

Пять, шесть, семь, восемь... Я хочу считать на латыни. Novem, decem, undecim.. Я качаюсь на волнах, и море лижет мою измученную спину, на руках моих — следы веревок, я тщетно пытаюсь поднять их и прикрыть молнии, чтобы те не разъедали глаза. Я плыву в гробу в черном шелковом платье по Средиземному морю в поисках моих девчонок. Они русалки и завтра весело пойдут загорать, а я не приду, потому что мне больно, больно, больно, очень больно...

- Господин, - невпопад, как немая, шевелю я губами, - скажите код, умоляю Вас.

- Считай.

Двенадцать, тринадцать, quattourdecim, пятнадцать, двадцать, тридцать, сорок… Я из тех, кто знает, что испытывает вирус, поглощаемый Т-клеткой. Это слияние.

Мое опаленное красным солнцем тело раскрыто, как цветок. Его член входит сразу на предельную глубину, и море качает нас двоих. В руке его пойманная маленькая молния — моя свеча — она истекает кровью, огненные капли часто падают мне на шею, на спину, на опутавшие ее веревки, я задыхаюсь от этой мрачной нежности, и тогда его рука плавно ложится на мое измученное расплавленным воском горло, и он говорит код.


6.

Я верю, что перед смертью перед глазами проносится вся жизнь: каждый раз умирая в его руках я вижу свое прошлое и свое будущее. Нескончаемая вереница моих ошибок и побед пульсирует во мне для него и только ради него опять и опять я возвращаюсь в этот мир. Его власть — мое освобождение, и я могу ни о чем не думать. Игра закончена, музыка стихла, красное солнце уходит за горизонт, уступая место своему законному брату.

На его лице лежит тень усталости. Он аккуратно снимает с меня веревочный кокон и очищает кожу от кровавых слез свечи. Свет внутри меня медленно угасает, и скоро вместо меня останется только пустой хрупкий хрусталь. Я глажу его руки, задерживая их на моем теле, на ранах, которые нанесла мне его любовь.

- Спасибо, Господин.

- Ты счастлива, Лена?

- Да, Господин.

- Тогда отдыхай.

Я блаженно растягиваюсь звездой на нашем ложе в нише. Он выключает бесполезную желтую люстру и впускает в комнату свет настоящего солнца и запах моря и можжевельника. Потом ложится рядом со мной, и я засыпаю, как ребенок.