протеже дьявола | ч.9

[!!] ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ :: глава содержит жестокие сцены, прочтение рекомендую с осторожностью.

Вечер. Некрополь. Под свинцом небесного полотна виток промозглого ветра игрался с отблесками сумерек, проливая на багровую плёнку тихую капель прощального часа. Траурный кортеж медленно, протяжным стоном увядающей жизни, скользил мимо каменных надгробий, сжимаясь вокруг открытого рва в сопровождение душ усопших к погребению. Похоронная соната в тон гробового сада звучала уныло, держась в шорохе сапог, да в приглушённом шёпоте горюющих близких Со Мана и его приближённых. Заговоры без имени мелькали клочьями подозрений, рождая мутные формы виновников, которых выслеживали в толпе. 

– Кто допустил пожар? Какими событиями руководствуясь загнал в пламя невинных? - голоса из туманной возни поднимались над хрустальным шелестом ливня. 

Вместе с тем осуждение в халатности технических рабочих и инженеров сцены неслись из уст в уста, каждый хотел найти причину, только искомое находилось среди них в расстоянии вытянутой руки. Он – самопровозглашённый жнец судеб, что носил на себе тяжесть поступка, стоял колеблемой фигурой живого призрака в окружении фантомов и судей, одним своим явлением оскверняя посмертное горькой правдой прикусанного языка.

Чон У... Облачённый в пальто, он прятался в ряду оплакивающих коллег за высоким воротником – завесой от неумолимых уколов совести и беспощадной стужи, цепко впивающейся во влажную шероховатость волос с ленивой путаницей прядных нитей. Лицо бледное, остро очерченное тёмными складками век. Глаза удавлены хмуростью бровей у переносицы, губы сомкнуты, связывая зыбкость терзающего протеста в беспомощной попытке прорваться из горла наружу. На руках дрожали перчатки, а плечи совсем спущены, едва качаясь на вздохах. 

"Ты всё сделал правильно. Они заслужили смерть.. Они её получили.." - трагедия теней разума смычком играла свой последний аккорд обещанием мучительной ясности, что не оставляла за собой права на пощаду. 

Юн хмыкает. Вскрываясь пульсирующей волной внутри, дрожь ледяной росой покрывала его грудь, и пускай сама мысль о слезах казалась спасением, ни единой капли нельзя было позволить скатиться по щекам: её допущение приравнивалось к ошибке, признанию себя падшим и нечистым в памяти тех, кто стал лишь ступенью забвения. Им не было место тому, кто признал принятое решение верным. Он и не плакал. 

.......

Минувшие мгновения похоронной процессии стихли, оставив после себя смиренное эхо колокольного звона – тяжкий набат, вовлекающий представителей свиты к мучительному испытанию совещанием в чреве предельной строгости и аскетизма. 

Зал заседаний, некогда служивший ареной для решительных речей и грандиозных постановлений, ныне предстал безотрадной роскошью. Интерьер угнетал своей тусклостью, впитывая в трещины лепнин общеразделяемую боль, бархатные занавесы робко обнимали оконные рамы, удерживая в надломленном подоле ткани полумрак коптящихся свечей. Их медленные огоньки с треском сгорбленного фитиля мерцали на канделябрах деревянных этажерок, обдавая блеском морщинистые портреты титанов словесности. Когда-то и они собирались в этих стенах для деления мыслей, теперь же представлялись немыми свидетелями под сводчатым потолком в квадрате картин. 

Исходящая от томления воска амбра сочилась вместе с затхлым дыханием старых фолиантов, чьи листы, обтянутые выцветшей кожей, с трудом сдерживали под натиском времени своё историческое благоговение. От густой ароматической смеси голова шла кругом, глаза наливались слезами, а уста выжимали редкие покашливания – своеобразные штрихи почтённого смирения перед ликом смерти, сложившейся пустующими тронными местами былых соратников. Их отсутствие – зияющий разлом в устоявшейся иерархии, кой невозможно было отпустить простой отмашкой на "было и прошло".

– Господином Ли было оставлено завещание, - разорвал священную тишь Канг на сложение печати важного откровения, извлекая из конверта бумагу с волей ушедшего. Первые строчки проступили в обзор, – В год сей скорой кончины, собрав в недрах воспоминания и размышления, излагаю на пергамент последнюю волю..

Поток слов отмерялся напевным течением с языка, не теряя выбранный такт, разве что иногда беря заминку глотком на отсечение сухости в горле. С каждым предложением начитка приобретала вид молитвенного заклятья, окутанного в паутину драматических перипетий и неизбежных провидческих суждений. 

Строчки отошедшего лидера отсылали к прошлым заслугам, к страшным испытаниям и светлым искрам дружбы. Он не поскупился благодарностью критикам, бесстрашным поэтам и писателям, с которыми вместе сопровождалось плавание сквозь прожитые года – это был последний заслушанный акт его великодушия, призванный не только закрыть главу жизни, но и перелистнуть новую страницу в судьбах тех, кто окружал. 

– ...И ныне, когда часы мои будут сочтены, и вещество бытия начнёт медленно рассыпаться в вечности потоках, я – Ли Со Ман, с уверенностью и сердечным спокойствием передаю то, что составило свиту моего духовного наследия единственному и по кровному праву заслуженному претенденту – Юн Чон У, моему племяннику, чья молодая душа таит в себе великолепный потенциал, а усердная преданность делу служит живым мостом между поколениями и идеями, - тон душеприказчика трагически плотный, настойчиво превращающий заключение в причудливый сплав звука и смысла, – Пусть он будет хранителем моего достояния и передаст его тем, кто придёт после нас, продолжая путь, освящённый светом разума и сердца, в кой поверил однажды и я.

Изумлённый вздох дождался положенной точки. Избрание брюнета в качестве наследника воспринялось неоднозначно, взволновав души внимающих оттенками тревоги и смущённого удивления. С глубоким уважением и внутренней претензией к судьбе они скользнули взором на молодого светоча, представленного продолжателем созидательного дела. И Мун Джо вместе с тем. Прелесть чертей и исток неотбавного искушения, что восседал в кресле неподалёку новоявленным образом в элитарной структуре, украдкой бросал взгляд к своему творению, поглаживая родное одеяние. 

– В самом деле? Не знал, что вы родственники с Господином Ли.. - уголки губ исполина ночи подтянуты тонкой насмешкой разлагающихся истин, – Примите ещё раз в таком случае наши соболезнования, Господин Юн..

Чон У опешил. 

"Родственники" - обжигающее в своей горчине слово, выплюнутое на бранный высечь, встряло в груди тонкой занозой, проникающей всё глубже под кожу. 

В тех письмах, поданных на алтарь мученичества под узурпацией культурной чистоты, в качестве жертвенного имени значился и его собственный дядя.. Человек, чью тёплую тень ещё предполагалось оценить и примирить, был необратимо спрятан в мёрзлой земле выжженной равнины, где лишь бескрайним ветрам – немым стражам забвения – удавалось донести жалкие мольбы о прощении. 

– Господин Юн, как вы..? - с воздержанным сочувствием врывается на слышимое поле один из коллег, надеясь скрепить уязвимую человеческую плоть, – Ужасная утрата.. 

Однако парнем не изреклось ни слова в принятие сострадательных речитативов. Не мог он подставить голову под целительный поток, что содержали чужие обращения. Ибо.. виноват? Признал наконец, что по-настоящему грешен в собственном заблуждении, в ослеплённом доверии тому, кто низвёл его до рабства скорби и сожаления, и ныне оставалось лишь расплачиваться карающим молчанием, выворачивающим наружу всё внутренние спокойствие. 

– Чон У? Племянник Со Мана? Так вот почему все почести и лавры сыпались на него, как из рога изобилия. Теперь мне понятна эта необъяснимая благосклонность. Своей щедростью Господин Ли, оказывается, бережно опекал своего кровного родственничка, - вновь на скос линий доносится скрежет старой гвардии, оклик незабытой вражды в отвержение перемен, – Но вот какой вопрос меж тем мучает мой разум.. Отчего же так нещадно скрывалась истинная нить родства? Будто не честь, а страшная и постыдная тайна, не достойная взоров посторонних.. Чем то объясняется?

– Полагаете, было бы благоразумным выставлять на показ столь деликатную связь, Господин Ким? - бурчит Канг, – Господин Ли – человек чести, он руководствовался исключительно совестью, отсекая личное в угоду объективному служению сокровищнице литературы. Каждому из нас отмерена своя ступень, строго соразмерная с обилием и качеством труда.

– Хотите сказать Чон У сделал больше нас? Мы, признаться, годами вкладывали в общее дело свои лучшие рукописи, высеивали зерно, что взошло на ниве культуры, а ему же подаётся честь наследственного чина за считанные месяцы дурной славы! - возмущения ещё одного поэта отсекались резкими коленцевыми щелчками, каждый из которых казался упрёком к сложившимся обстоятельствам, – Как можно терпеть пятно на нашей репутации? Смотрите же правде в глаза. Человек, подобный ему, не вправе возглавлять наше почтенное сообщество!

– Действительно ведь, Канг. Вы столько лет пропустили за книгами, не сделав ни шага выше прежнего положения... Даже были против вступления новых лиц в строй, насколько помню, - скрипит по фразе старейшина, подобно мелу по сухой доске, – Неужели вы довольны такой участью?

– Мои книги, пишутся не ради мимолетного статуса или звания, - отрезает тот, – Верно, я был настроен критически, но.. Смею вас заверить. Меня абсолютно и полностью устраивает то место, которое было мне удостоено. Я нахожу в нём удовлетворение, как и уважаю выбор наследственного звена после Господина Ли. Ибо.. я не потерпел бы прогиба под таким скупердяем, как вы. 

Поднялся шум, охвативший пространство неуклюжим хороводом подсрывающихся голосов. Всякий выпад или язвительная ремарка плевком яда вызревала ураган человеческого гнева. Сомнения теснились рядом с упрёками, а вызовы, некогда принимаемые в дипломатии, рвали на куски полотно уважения и этикета. Каждый стремился воздвигнуть новый порядок, возложив на пестрящий хаос собственное мерило верности и истины, но только одному удалось на секунду увлечь к себе пылающий взор конфликтующих, тому, чьи руки впитали всяческую анархию с неразборчивой чопорностью инструкции, – творцу из преисподней. 

– Попрошу слово. Господином Ли было принято мудрое решение, - надсадный кашель респираторным ударом захватил в кольцо внимания присутствующих, превратив случайный звук в символическое декламационное выступление, исполненного тончайшей игрой на разогретых чувствах, – Заверением почтившего принято дорожить, как последним заветом, не пристало нам обсуждать его волю, господа. Его взгляд, обращенный из вечности, должен служить нам ориентиром, а не предметом праздных, пустопорожних рассуждений. 

– Ах, помилуйте мою недальновидность, милостивый! Полагал, что наше собрание призвано для осмысления на благо общего будущего, а не для слепого следования указаниям из могилы, ‐ склоняется в ответ бесу Ким в трагедийной интонации, – Признаю свою оплошность, проглядел я сей нюанс. Ну раз таково положение дел.. Следует покориться и позволить дилетантам встать во главе литературного общества? Славно, а главное как удобно, правда?

– Неужто вы настолько бесчестны, господин, что готовы без совестливого возражения попрать святую память о том, кому каждый из нас обязан своим нынешним положением? - очерчивается в предостережение вопрос, проникающий в сердцевину напускной гордости своего оппонента, – Уверяю вас, такая риторика красноречиво изобличает ваши намерения. Вы не стремитесь к свету грядущего, вас ослепляет тщеславие, жажда удовлетворить лишь собственные, корыстные потребности.

– Право слово, что на меня нашло, Господин Со! Абсолютно верно! Ваша проницательность безгранична! - не унимался автор, позволяя себе очередную погрешность выспренной забавы, – Ведь сам Владыка Небесный наставляет нас подавать просящим, они же для этого и созданы, чтоб всю жизнь просить и унижаться. Видимо нам с вами теперь нести этот грех, раз даже родители этого юнца с ним не справились. 

– Какой ты мерзкий.. - раздирает канву последовавшее цоканье.

Со Мун Джо – сущность чёрствой выправки и гляделом зияющих дыр вместо сердечия – поднялся с мягкого кресла, медленно и степенно надвигаясь к писателю, подобно дразнящему зверю, что перед прыжком измеряет расстояние вынутой хищностью. Приблизившись, дух склонился над жалкой материей, обтекая взором стеклянный лик, где отвага пущенного дерзновения стала последним глотком перед тем, как неведомый хват стиснет пространство вокруг горла.

Полузабытый корифей элиты тут же схватился за собственную шею, жадно борясь с невидимой силой, сложившей стальную петлю. Царапая ногтями кожу к свободе артерий, он будто бы жаждал распороть заживо этот безжалостный зажим из мускул, оттесняющий попытки вздохнуть. В пылу кислородного голодания, наливающего липкой смолью пота извилины лба, тембр, что был когда-то трубой пылающей истины, превратился в жалкую строку хрипов – гортанных, распадающихся, подобно струне, перетертой пальцами неумелого музыканта.

– Дья...вол.. - вырвались лишь двое разбитых и скомканных слогов, кромсающих вечернюю тишину.

Такие долгие, иссохшие на трещине они выползали сквозь зубы, звуча почти измученно-священно, набивая оторопью больного кашля: жёсткого и со ржавчиной. Губы содрогались на выступе алых рек, тонких, как рюш на старинном одеяле, свивающихся с пеной в уголках. Руки каявшегося судорожно искали опору в визави, цепляясь за ткань рукава – жалобное и одновременно героическое стремление оставить след, зацепиться за реальность, разъединяющуюся под ногами.

– Господин, что с вами? Неужели сердце предаёт вас? - тон лукавого – колющий ланцет, принятый одновременно вопросом и низким насмешливым ставнем в ловле оседающего под локоть. Чёрт не помогал, держал, но не спасал от неминуемого наказания, мерно постукивая пальцами по косточке на сгибе трясущихся конечностей, чтобы подогнать свою жертву к слому былой воли – предательству телесных опор.

И писатель ломался, изнемогал. Дрожь пронзала каждый нерв, волны жара наваливались, озаряя мозг пламенем лихорадочных видений, превращающих мысли в порыв падучей слабости. Тело отказывалось слушаться, постепенно отслаивалось от протестного движения, лишаясь последних остатков сил в стойке на раздробленных коленях. Попытки вдохнуть оборачивались ещё большим приступом – обожжённые лёгкие отказывались принимать спасительный кислород, словно и тот был заведомо отравлен. 

Сердце билось угасающей дробью барабана, с каждым ударом растягивая и затормаживая своё звучание. Стуки разливались ломящимся стоном в хрупкой костной сетке, пока глухой счёт в конце концов не распался.

Мужчина замер, словно осыпанный пеплом витраж. Зрачки, предаваясь немому бегству, медленно соскальзывали к затылку, представляя белесую пелену глазных яблок. Голова увалилась, подбородком устремляясь к груди, а полуоткрытый рот в сплёвывающем сгустке багрянца бессильно выдавил последний вздох, что отныне принадлежал необратимой смерти. Трагедии, накликанной по развязности длинного языка, заглоченного глубоко вприлипку к нёбу. 

– Что с ним? 

– Нужна помощь, скорее!

Крики, срывающиеся на предельное напряжение, взвились густым дымом на мраморную твердыню неверия в только что произошедшее. Творцы сбивались пёстрой толпой в окружение бездыханного на кафеле, что с таким равнодушием выпустил из поддержки отошедший в полшага Мун Джо. Одни рвались помочь, ощупывали пульс, цепляясь за любую крупицу милости среди мёртвенного застоя, другие же, предчувствовав фатальный исход, держались обеспокоенного наблюдения на вздохах. 

Канг же тем временем, застыв около столика рядом с подскочившим наследником, осторожно отодвинул руку к бокалу, из которого недавно так спокойно потягивал вино "старый саженец". Навстречу вздёрнутой в рубиновом отливе жидкости он упирался в стеклянный сосуд, наклонялся над ним, направляя обострённое чувство в поисках ядовитых паров на обдающем пряностями аромате корицы, что мог бы объяснить коварство рокового вечера, но воздух оказался чист – игристое не знало и тем более не хранило в своём плеске никакого проклятия, только преддверие лёгкого похмелья от незнания меры её распития.

– Ничего. Не пойму в чём дело, - резюмирует дознаватель в ответ на обращённый к нему взор коллеги, кто, впрочем, понимал иное – не то, чему было дозволено произнестись вслух.

Чон У моргает, крепко сжимая кулак. Костяшки заметно побаливают от напряжения, а тонкая кожа, натянутая перед губами, едва прокусывалась под давлением зубов. Взгляд метается, цепляя в поле видимости окровавленную сцену, нащёлканную в памяти пожелтевшей плёнкой – смерть еще одного героя литературной прослойки, кто не так давно рвал воздух едкими присказками, теперь покоится среди обломков надежд в ногах волнующихся соратников и собственного мучителя. Палача, представшего холодным монолитом на оскорблённой чести с варварской лыбой. 

Мун Джо питал удовольствие к тому, что под носом, держась по стойке строго испиленной осанки. Ни единого движения, ни вздоха – только тягучее, ледяное давление, поджимающее землю и души тех, кто остался. И в его молчании, словно в искажённом зеркале, призывно складывался образ самого на него смотрящего – Юна, что когда-то с тем же гордым явшеством восходил на выложенный подмосток из грехов. По его воле пали немало писательских судеб, одним взмахом над чернильной строкой сокрушена крепкая опора культуры страны, и сколько бы он не пытался сбросить груз вины на венец тьмы, ответственность за совершенное лишь крепла на его плечах. Он допустил случившееся. Он виноват. Грезя о жизни в почтении сполз в бездну бесчувствия и жестокости, неумолимо топча осмелившихся взглянуть в глаза без должного уважения. И как..? Стоило того?

Брюнет отшатывается медленно. Дышит неровно, сдавленно, практически хнычет, с опозданием осознавая последствия, как и движения собственной плоти на избрании беглого курса из проклятой трясины. Парень срывается с места, толкает сдвинутые на препятствие двери, скрываясь в коридоре ухватом перил. Спускается по лестнице, перебегает пролёты в звенящем сердцебиении по наклонной ступни. Желает быть дальше от гулких зал и ближе к уличному свету, обещавшему разбросать очертания ночи на более безопасные фрагменты существования. 

Ноги несут по камню мостовой, раскрытое пальто вздымается за спиной, прорезая пространство хлёстом ткани. Сам не оглядывается, боится прознать о погоне, что настигнет в лабиринтах ветхих кварталов, где ему было суждено затеряться на перекрёстках блёклых домов, а точнее в кофейном кабаке между них – скромного заведения, обветшалого снаружи, но излучающее тихое и манящее тепло внутри.

В тусклом вечернем сумраке окна незатейливого пристанища мягко пылают янтарём, пробиваясь сквозь древнюю паутину мельчайших царапин и грязи в приглашении всех уставших и сломленных в уютную гавань. Дверь, покрытая слоем слегка облупившейся краски и золотистым оттенком выветрившегося дерева, приоткрывается с приглушенным скрипом, пропуская под тихий звон колокольчика. 

Останавливаясь на пороге, творец присматривается к представившейся площади. Внутренний простор тесен, наполнен безмерной и противоречивой красотой: мебель из дуба с тяжелой резьбой, да бархатистые занавески, впитавшие персиковый румянец рассеянного света ламп. Слышатся лёгкие разговоры с выстроенных столиков по стене, смешиваясь с мягким потрескиванием камина, пока за прилавком вошедшего уже давно ждал парнишка – улыбчивый, с душой ребёнка, простой и непредсказуемой, как утреннее солнце, что играет на пролитой капле дождя в весеннем саду. 

Носик его слегка морщится от богатства запахов: сочетание кофе, тонкой кислости ванили, отдушки карамели и свежего теста, что создают вокруг клубок головокружительной нежности. Медно-поблёскивающие волнистые волосы беззаботно разбросаны в небрежном касании лба, а ясные, приветливые глазёнки, обрамлённые тонким рядом ресниц, пьянят невидимо протянутой рукой добра. На идеально выглаженной светлой форме вышита тончайшая строчка – «Кан Сок Юн» – простое напоминание о мире, где ещё обитают чистота и надежда. 

– Доброго вечера, что для вас? О... - рябится кучерявый, внимательно оценивая посетителя перед собой.

Молодой талант представился ему в крайне запущенном виде, гневавший бы самого придирчивого смотрящего. Былое богатство и благородство одёж висело практически бесформенно: небрежно застёгнутая рубашка, сжатая на истлевших силах тесными рукавами пальто, широкие брюки, складки которых давно утратили чёткость линий, да изношенные ботинки, послужившие свидетельством бесконечных скитаний и душевных битв. В спине немного сгорблен. Лицо поникшее с утратой взгляда куда-то под нос, без какой-либо надежды на светлое "завтра" и счастливое "сегодня". Этот облик никак не совпадал с тем, кого горожане привыкли лицезреть в золотых кругах..

– Юн Чон У? Здравствуйте, рад видеть вас! Что желаете? ‐ поправился мальчишка в налёте приветливой вежливости, стараясь соблюсти невидимую грань официальности и тихой душевности перед узнаваемым гостем. Его залиристый тон перекликался с негромкой музыкой патефона – слегка хриплый на отдельно снесённых буквах от долгих разговоров по скрипту, но притом складывающийся приятной вибрацией на ушах. 

– Что-то крепкое можете..? - неохотно укоротил тишину со своей стороны спрашиваемый. Им метается взор в поисках спасительной формулы, касаясь мимолётного слова на представленном стенде, – Ристретто..?

– М? А... понял, - спешно кивает юноша, узнавая в этом не столько просьбу, сколько крик души в оборот неотложенной помощи, оттого же и не мнётся в уточнении, – Ещё что-то посмотрите? У нас много вкусных десертов, могу вам предложить вот..

– Нет, спасибо, ‐ отрицает брюнет, надеясь препятствующим взмахом руки укрыть корчащуюся боль под кожей, – Не нужно. 

– Вы уверены? - настойчивость лилась примиряющей струёй. В каждом слове угадывался страх навредить, отчего медноволосый пытался оттянуть остроту момента сладостями банальных утешений, – Выглядите болезненно.. За счёт заведения может? Ваша ноша и так тяжела, позвольте немного подсластить это бремя.

– Что? - вопрос вырвался немного грубее планированного, с ноткой раздражения к трудившимся слухам со спины. 

– Ну я... прошу прощения.., - Сок Юн почёсывал затылок. Щегольская неловкость от потери опоры в речи проскальзывала в каждом движении, – Я слышал от друга и.. гостей. Да и последние строчки газет кишат новостями о кончине Ли Со Мана и других мастеров.. Кто-то даже допускает мысли, что в этом виноваты вы.. Но я не вижу повода так думать! Вы не выглядите так..

– Как "так"? - хмурится Чон У, ощущая в недоговорённости попытку уязвления. 

– Причастным к случившемуся. Вы не способны на такое!.. Верно, в газетах о вас часто пишут, как о человеке с высоко поднятой головой.. Мол, не видите дальше своего носа, отнесены с презрением ко всему, что не достойно.. Пойдёте по головам, если нужно, - младший качается на ногах в такт перечислению навязчивых цитат, заставляя свободные кудри оживать на прыжке под приглушённым светом лампы, – Однако, смотря на вас, понимаю, что врут. Вы не такой человек, Господин Юн.. Я знаю, вы очень добрый и.. чувственный, просто с вами.. происходило много плохого. 

Творец тяжело сглотнул. Эти слова, столь простые и вместе с тем исполненные светлой мудрости исцеляли рану вековой боли, воспоминаний, которым не было прощения, отчего слеза, не находя более иных узлов выхода, скользнула тонкой струйкой из уголка глаз в медленную укладку вниз по скуле, подвинутую бережным прикосновением ладони на смах. 

– Господин Юн.. - робко стучит по дереву мальчишка в поисках салфетки, словно спасительного белого паруса на бушующем море неловкости, – Вот.. возьмите. Простите я.. не хотел расстраивать вас. 

– Сок Юн! Поторопись, не давай копиться очереди, - прерывает их беседу ледяной тон со стороны коморки, подпуская нового участника в поле зрение. 

– Извини, хён! - Кан двигается немного в сторону, медленно перегородив ожидание заказанного густым потоком пара из кофемашины, – 5 минут ожидания, Господин Юн, и ваше кофе будет готово.

И тот медленно кивает, принимает бумажный плоток, отпуская наблюдение за собеседником к скользнувшей на фон медового света тёмной макушки старшего ассистента. Фигура его сходная с вырубленным из чёрного ясеня столбом, вздымалась за стойкой. Неукротимая твёрдость вздёрнутого подбородка, спаянного в едином порыве с сжатыми губами от недовольств внушала одновременно и трепет, и отторжение. Будто.. знаком..

Чон У щурится. В каждом движении мужчины, растирающем посуду тонким полотенцем, чувствовалась придирчивость, дотошность. Острота в огиб взором неидеальной керамики. Где-то он уже видел этот взгляд.. Пустой, но жгучий в амбициозном стремлении подняться выше полупустых полок кофейных зёрен. 

– Ги Хёк..?