протеже дьявола | ч.8

Взошедший софит, в серебристом отблеске спущенных лучей, неустанно удерживал последние потуги оваций. Едва дрожа, он простирался над трибунным помостом живой, благодарной энергии, что ещё минутой ранее подпитывала выступающих лёгким посвистыванием. Сейчас же зал постепенно терял своих зрителей, лишь отдалённое мерцание люстр, застывших в удушливом молчании кулис, хранило остатки недавнего триумфа. Торжество, как и всё, принадлежащее ветрам времени, понемногу распадалось, издавая зловещий хрип несмазанных петель, чьё бесцеремонное трескание посрамило благородное мгновение золотого часа.

Двери гримёрной раскрылись в хлёстком известии о посетителях в святилище искусства, а ныне и в сложившийся склеп, пропахший смесью древесины и старого воска. Грохотом завесы со спины, покрывшей трагичную сцену от интереса публики, Чон У прижимает дьявола к стене. Хмурится, сдавливает мужскую шею перед собой неестественно крепко, почти намертво, готовый сорваться в желчи притомлённой кручины с уст, но молчит. Только взглядом старательно считывает каждую морщинку, балансирующую под темнотой прикованных к нему глазниц. 

Полумрак в обход стеснённых друг к другу фигур густой мантией рассредотачивался по углам помещения, а воздух плотно застоялся зловонным оплотом давно минувших грёз. Ни звука, ни единого лишнего слова между ними. Вместо этого сдавленное, напряжённое дыхание в безвозвратно кровоточащем предательстве, принявшим оберточный намёт сладкой лжи.

Союз, изначально выкованный в пламени общих намерений, обернулся мёрзлым, беспощадным ударом кинжала, нанесённым прямиком в грудь, где еще едва теплел чугун надежд. Клинок бесовской ухмылки разметал неказистые остатки веры. Веры в то, что случившееся на сцене – всего лишь заблуждение, сон, предрассудок, выходящий за пределы рационального. 

Но реальность вещала обратное, являя обречённость без остатка на единую искру света, как и отмётку, способную исцелить глубокую рану. Некогда верный спутник по червоточине письма оказался врагом, притворством в самой что не есть горчайшей форме лицемерия. И это осознание прорезало затянувшееся молчание. 

– Ты предал меня! ‐ слова раскалялись соприкосновением с нёбом, разбиваясь в воронку обвинений. Вздохи прерывисты, болезненно обращённые в глухой стон отчаяния, – Я отдал тебе свою душу, но и этого тебе мало! Хочешь растоптать мою гордость, веру? Моей смерти может желаешь? Так чего же, вперёд, не останавливайся! 

Всплеск несгибаемого возмущения обращал эмоции в непостижимую, ощутимую на изнывающих связках скорбь по утраченному господству. Злостные обвинения рвались наружу в виде коротких оборотов. Горячие, непримиримые, они неслись с пеной у рта, не давая и секунды на осмысление. Слишком высоко желание заявить о своём существовании, как о чём-то непоколебимом. В конце концов, живом. Или пока что?

– Разве?.. Я спас тебя. Освободил от натиска, что всегда отправлял твою суть, - с улыбкой выграненной издёвки, парировал собеседник на хрипящем полутоне, пронизанном жаждой обоснования. Он будто стремился не просто оправдать свои поступки, но и отстоять право на взаимное, а может и совсем собственническое владение оспариваемым.

– Твоя ярость объяснима, но глубоко ошибочна. Душа, которую ты так ревностно считаешь личной драгоценностью, никогда и не должна была принадлежать тебе, Чон У... – в который раз насмешка, только теперь в ней звучал вызов. Тот, что брошен к самым интимным чувствам и переживаниям с единственной целью – разрушить, подчистую и безжалостно, – Ты не имел на неё оснований, как и не был её истинным возничим. Её наложили, чтобы запереть мою природу. Ведь в своё время именно я создал тебя.

– Ч...что? - голос молодого дрогнул, едва удерживая трещину в нём. 

Обрывки последних фраз били штормовой волной об скалистые берега разума, оставляя за собой ледяное жало безнадежности. Брюнет искал ответы, однако сейчас, в постепенном их получении, то и дело строил бесконечные возражения отмашкой от услышанного.

"Не правда. Нет.. Не может быть!.." – верить приходилось с трудом, но слова звучали предательски крепко, укоренившись незыблемым фактом. 

– Ты врёшь! - хватка ослабевает, подрывая силу до самого корня на срез уверенности в тотчас воскликнутом.

– Вложенным в тебя ключом к превозмоганию тьмы, небесные надеялись помешать моим планам. Думали, изменят сложенную структуру сверкающей невинностью при рождении, и мальчик беспрекословно примкнёт божьей воле, - Со облизнулся в продолжении. Ядовитые речи пронизывали бархат тишины, как и тёплую плоть, содрогаясь в каждом нерве, – Какова наивность.. Природу не обмануть, творение всегда тянется к создателю, чтобы найти в нём покровительство. И попытки благодетелем это изменить будут встречены с сопротивлением. Подобное не учли и те, кто воспитывал тебя, хотя я предупреждал их о последствиях.. Но они предпочли топиться в запретном счастье, полагая, что моя щедрость сравнима благодати. Столь же светла и бесценна. Весьма недальновидно, что думаешь?

– Так это из-за тебя погибли мои родители? - злость медленно и неотвратимо пересекалась с буйством намеченной правды.

Юн отшатнулся в сторону, как от огня, скрепил губы, до боли кусая. В попытке унять дрожь покачиванием головы он всё ещё отвергал произнесённое, надеясь сохранить иллюзию иного, непорочного мира на подкорке размытых представлений. Однако, кровавая подмена продолжала насаживаться на молодой дух, с каждым новым откровением дьявола разрывая на куски.

Рожденный детищем искусителя и наделённый красноречием письма, Чон У вынашивался злобой на результат долгоиграющего плетения интриг. Он – пустой сосуд, безмолвное вместилище тьмы, возведённое гордостью рубиновых бездн. В его глубинах бурлило могущество преисподней – грозное знаменование, обречённое послужить разрушительным идеям. 

Но тому воспрепятствовали, не позволили нарушить выстроенный тысячелетиями порядок, наложив свою печать – душу, таившую в себе спасительные кандалы. Крестный обет совести, как неумолимый знак вмешательства высших замыслов, призванных удержать нечеловеческое начало от безудержного восстания нравственным распятием. Но в порыве отчаянья писателем были отвергнуты все эти оковы. Пылко принеся ценно сберегаемое на оплату адской милостыни, он предал последнюю твердую надежду, способную вывести его на свет. 

– Так получилось. Наследие я отпустил на попечение верующей семье. Твои родители не могли иметь детей. Мечтали, безуспешно молились и уповали на чудо, в коем им отказывали небесные покровители. Тогда они обратились ко мне, ну а я.. решил помочь с их несчастьем, чтобы ты смог вырасти в полной семье, без нужды.. – голос лукавого тих, исполнен непривычной мягкостью, пугающей остатком непроходимых рубцов на материи, – Я подарил им тебя, но с одним условием – они не должны были препятствовать твоей свободе, более того пытаться искоренять мои дары. Но они.. ослушались. 

Слова в неизбежной направленности размывали и крушили все устоявшиеся понятия о родном доме. Смыслом дышащее детство, тонко сотканное из ласки и радости, рассыпалось под тяжестью этих речей, холодным дождём пробирая под кожу. 

Родители, босиком шедшие по тропам чаяний и молитв, запутались в паутине игры. Преследуя безобидные убеждения о добре, они желали лучшего диковинно появившемуся на свет, окружали заботой. Но каждое их ласковое движение приближало к неизбежному. Бесовской стержень, надломленный под натиском любви в сердце чада, стал их концом. Собственный сын был меткой, тяжёлым клеймом, растерзавшим ткань семейных связей. И одна мысль о том лежала на сердце окрепшего ребёнка незаживающим шрамом. 

– Мама... Папа.. - сдавленно шепчет Чон У. Язык практически неподвижен, неспособен разверзнуть уста для членораздельной речи внутри опухшего пересохшего горла – он утопал в непроизвольности, делая невозможным даже малейшее восстание против истины.

Перед глазами творца вновь и вновь всплывали года его юности. Самых светлых и безгрешных времён, хранимых в короткой улыбке неостывших воспоминаний. Теплота материнских рук и пододвинутое в опору плечо отца – все образы истёкшего времени обрушились непринятием новой формы их воспроизведения:

– Эта жертва была необходимой, ведь она послужила твоей безотказности в нашем договоре. Так должно было случится.

Сказанное с оттенком садистской нежности, как и притворного сострадания по утрате, оставляло за собой лишь вязкое, утопическое ощущение внутренней пустоты, что опустилось на грудь мучительным грузом заблуждений, теперь разрушенных, словно хрупкий замок из песка. Невыразимая тоска, растворенная в правильных, но столь жестоких выражениях, заставляла осознать, принять, каким шатким на самом деле было всё то, что по праву до этого дня считалось священным. 

Вечное и неизменное было сорвано. Последний засов, удерживающий тьму в плену плотского мира, был разбит, оттого обжигающая жидкость поднялась к гортани, жаждя освобождения слоям теней. 

"Убей. Уничтожь. Не щади никого. Отомсти за родителей. Отомсти за себя," ‐ призывы обвивали виски. Сила, запечатанная с рождения, наконец обрела право заявить о себе. Всенародно и беспощадно.

Тягучий и липкий посредник ночи выползал наружу. Он не спрашивал позволения, не стыдился своего наступления и не сулил никаких обещаний на милосердие. Он настойчиво кружил вокруг не рефлексированных страстей, вплетая в её беспросветные узоры зародыши незабытой, слепой ярости. Этой ненависти, старой, как сама жизнь, и ожившей повторяющимся шёпотом: "убей, сожги, отомсти".

Чон У стоял неподвижно, прислушиваясь к необузданному могуществу, держал на поле зрения и своего кормильца, забравшего задолго до личной встречи мать и отца. Его сердце сжималось под гнётом тяжёлых воспоминаний. Но больше всего его терзала не месть, а горькое принятие собственной слабости, неспособности изменить ход событий, исправить утраченное и спасти тех, кого любил.

Впрочем.. Сейчас ему открывается возможность взять свою судьбу под плеть и отказываться от такого шанса было бы глупо. Он не допустит прежней ошибки. Не сможет просто отказаться от того, что всегда было его частью.

– Ты – плод моих усилий, мой полифонический голос в гедонистической симфонии, кой я хочу наполнить мирское равновесие. Не противься тому, что я вложил в тебя, - приговаривает Мун Джо финальный аккорд, вкладывая руку в густые волны тёмных волос своего творения, – Тьма не враг тебе. Отпусти себя, позволь раскрыться в объятиях хаоса. Избавься от тех, кто когда-либо вынудил тебя страдать – только так ты станешь по-настоящему свободным.. 

Под ласковым прикосновением из недр вырвался последний смешанный вздох – возмущённый, но в то же время.. покорённый:

– Что ты хочешь...?

– Ты станешь тем, кем тебе отпущено быть. Ты ведь всё ещё рассчитываешь остаться на вершине культурных умов, я прав? - пальцы лукавого тонко, почти игриво заблудились в прядях младшего на затылке, мягко похлопывая, прежде чем отвести касание в сторону, – Желаешь обвалить пирамиду светского общества? Тогда начни с тех, кто придаёт ей важности. Тех, кто возглавляет писательский Олимп. 

– И как я должен это сделать..? - уточняет Юн.

– Как и всегда.. - тантрическом заклинанием на эхо противоречий касается ушей чужой шёпот, – То, что ты умеешь делать лучше всего. Заставь содрогнуться общественности. А врагов.. замолчать. 

– Хорошо.. Сделаю, - медленно, почти торжественно склонился брюнет под речью. 

Он согласился на это. Согласился сдаться возмездию, пусть и построенному на обломках прошлого, на костях тех, кто однажды подарил ему жизнь. В его власти отныне тлело развитие судьбоносных сиквелов, взрыв зачахлой системы культуры обещанием нового начала. Кары, облечённой во тьму потерянной души. 

"Так должно было случится."

То и произойдёт.

......

В полумраке своей обители, напоминающей скромную келью, где лишь пламя тусклой свечи дробило смрад настигших теней, Чон У, подобно вековому отшельнику, занял своё излюбленное место за обветшалым столом. 

Томимый бурею несмолкаемой ярости, его внимание приковано к белизне листа. Хрупкий, девственно чистый, подстать снежному покрывалу, на котором суждено развернуться в алых разводах ещё одному шедевру. И на сей час для его создания затаилось страшное намерение, маховик бездушного и каузального механизма, пульсирующий в каждом волокне существа одним простым желанием – стереть всех, кто дерзнул отвергнуть его величие.

Пылая внутренним огнём антиутопической аменции, парень жаждал пролить на страницы ядовитую росу своих речитативов, напоить читателей неукротимыми потоками ужаса, погружая их в разложенческую забвенность, и самому во всём этом действии стать архитектором, творцом всеобщего крушения привычных представлений о порядке, судьбе и... человечности. 

Рука обхватила перо, жадно пробираясь в чернильницу на подпитку тёмной сущности. Отпуская сомнение в плеске туши на дате с верхнего угла, Юн подсгорбился над черновиком, будто у порога безумия, только и ждавшего сокровенного – лёгкого движения над бумажной поверхностью, что непременно изменит ход игры. 

Первые контуры имён коллег, изваянных из зыбких островков памяти, вспыхнули под пальцами, облекаясь в презренную перепись бриллиантов общества на жертву багрового обряда. Отринувшие и предавшие суть его бытия, они под несносимой жестокостью камертона приобретали другие очертания – сначала робкие, бледные, а затем всё более отчётливые и мученически проникновенные, чьи крики грубо терзали хлопок реальности.

Каждый второй из членов элиты, корчился в неумолимой агонии, представляясь проклятыми безмерными страданиями, что плясали живыми призраками из иных миров. Но и на том молодой не останавливался. 

"Разорвать, растерзать, уничтожить!" - пророчество обратного братства сжигало внутренности, собиралась в осколки рассеянного света, пока он, словно ветошь, вытирал остатки любви и веры, чтобы сохранить место антиномическому – пожирателю всего прекрасного и светлого.

Правила и законы морали, когда-то имеющие власть над сочинениями, были вытеснены нищим гневом. Почерк неуклонно продолжал высекать бесовские знамения, скорбью и мечтой об отмщении смыкая кольца вокруг его воли. Подобно соку стигии, влитому в иссохший ствол дерева, чернила сметали остовы надежд на рассвете гиблых полей рукописи. Листы отныне представлялись окровавленным полотном, в кой влага краски отравляла ни столько бумагу, сколько совестливые струны самого душегуба.

Взгляд палача с удовлетворением, на придаче ещё более жуткого пафоса, метался по строчкам описанных сцен краха, остриём гильотины продолжая отсекать головы до сего исполненных надменными улыбками союзников. Их вероломство донимало безостановочно, а потому теперь их неисполненные мечты и обнулившиеся счета прегрешений падали вместе с осквернёнными тушами на эшафот. Вот он – блаженный акт уничтожения с отвратительной грацией ненависти, увеличивающий с каждым разворотом количество трагических судеб в единственной развязке искуплением через боль, и в конечном итоге – смертью. 

Прахом, развеянным от мира по страницам, писатель отделял себя от всех погребённых, отказывался видеть в них бывших приятелей и бенефициаров общих помыслов, тем самым полностью погружаясь в отчаяние разрушительного пожара. И особый его пламень прорывался к Со Ману – вождю литературного серпентария, чья молчаливая мудрость и неприкосновенность власти издревле вызывала трепет в почти религиозном благоговении. Лидеру, что возносил однажды до вершины, а следующим днём обрушал со ступеней славы выхваченными с подножья кирпичом на скрепление фундамента новому мастеру. И этот метод, увы, не в новинку. Он поступал так и раньше.. с Ги Хёком, когда привнёс Чон У в качестве достойного преемника, снова повторяя этот порочный круг отягощения.

И как невнимателен был тогда брюнет. Им, казалось, пропускалось сквозь пальцы истинная форма безоговорочно восхваляемого идола. Ведь за всем благородством фасада, столь искусно укрепившемся блистательными реликвиями цвета и отточенных манер, таился не менее иронический облик тщеславия, питающегося величиной притязаний и защитой многочисленных заступников, безропотно стоящих у подножия тронного бремени. 

Всех бездарных и тривиальных творцов Господин Ли держал бессменно, никогда не выпускал из виду коллекцию послушных слуг, только периодически омолаживал арсенал на сокрытие старого дряхления. Однако, тех, кто по-настоящему сиял и возносился над средним уровнем, он настойчиво подавлял, изменял сроки их блеска на сцене с точностью до часа восходящей за ними звезды. Ведь каждый взлёт представлялся угрозой, глубокие корни таланта обращались против режима и ненасытных амбиций. 

Глава свиты, не без парадокса, трясся от опасений свержения, потому старательно прикрывался талисманом справедливости, облекав своё свирепство в традиционный костюм. Хотя на самом деле им поддерживался антипод — произвол, вечно маячивший за спиной, превращая картину власти в жалкое зрелище по своей же жадности. Верно, именно алчность и подвела Со Мана к фатальности ошибке – пойти вопреки тому, в чьих руках заключены нити его несчастного существования, с радостью оборванные металлическим наконечником пера. 

Раз и навсегда отчертив финального героя своей пьесы, до того питавший гневные послания, конечность вдруг предательски дрогнула. Юн мгновением отлучки на забытую совесть сдавленно сглотнул, тут же принимаясь судорожно подтирать бесчинством выведенные строки, преображая их в притихшие просьбы о прощении. 

Старался вернуть очертания букв, отнять у них роковой смысл, как и стереть похоронные процессии, стоявшие несмолкающим гулом в ушах. Он надеялся искупить содеянное, оборвать цепь бесконечной спирали сатанического влияния, что выплескивалась из-под пишущего инструмента, но каждая попытка исправить искажённое приносила более извращённые в терзаниях образы, чьи лица застыли в погребальных масках под напором оставленных чёрных луж.

Воля перста держалась неприступной, а скрипт неизменным. Быть может раньше тени и усмиряли свой пыл, мирясь с заключением в ореоле души. Но ныне, когда та была изъята арендой дорогостоящего товара, подлинная сущность обрела достаточный размах и пространство, чтобы юродствовать и измываться студёным ветром на гнилостных равнинах оставшейся оболочки. 

Никакие барьеры не способны были задержать в прежней покорности. Ибо он, Чон У – плод раздора и людского страха, дитя дьявола, антигерой, не знающий больше иного пути, нежели как топтать каждого мученика на обгоревших страницах нового произведения. Его миссия заключалась в вершении судеб через жернова мщения и краха святости. Такова природа его была от самого начала – сеять хаос и боль, до тех пор, пока тьма не станет последним словом его правления, а проклятие – венцом и наследием. 

И всё, что было до этого момента – лишь прелюдия к великому пробуждению, к внутренней революции, что отныне изменила устои мирового порядка поставленной точкой на сведениях о смерти десятка авторов, когда-то разделявших с ним один стол, а теперь и вовсе сложенных под останками былой гордости и чести.

И пусть весь мир робел в предчувствии надвигающейся катастрофы от завтрашнего известия, Юн оставался в его эпицентре. 

В пламени, полном безмерной ярости.

В поле битвы, где рождался новый ад. 

Лично сотворённый ад на земле.