протеже дьявола | ч.7

Тяжёлые двери заседания с утробным вздохом замкнулись за спиной Чон У, отпуская к мощённым улицам вечернего Сеула. Мостовая, выложенная грубым булыжником, отражала бледный свет газовых фонарей, танцующих призрачным вальсом на померкшем лице неприкаянной тени, затерянной в сумрачном лабиринте собственных дум. 

Отголоски недавнего столкновения со старейшиной, в колкостях о безликом графомане, отравляли каждый вдох. Пальцы то и дело сжимались побелением от напряжения тугим узлом, порождая в воспалённом сознании болезненные и не предавшиеся воплощению картины расходных событий – сцены мести, в каких удалось впечатать холёное лицо старого брюзги в каменную кладку, да выбить всю спесь и надменность, кой разит им за километр. 

Мимолётная улыбка на след представленному коснулась губ, но достаточно спешно растворилась, вновь претворяясь выпестованной маске безразличия. 

Он брёл по городу, не замечая ничего вокруг. Мир расплывался в туманном мареве угрюмых мыслей, становясь лишь нечётким фоном для внутренних терзаний. И только любопытство крепким стеблем пробивалось сквозь броню гнева и разочарования. Желание узнать, понять секрет неизвестного, заставившего смолкнуть опытных и признанных мастеров. Потому, отринув ливрею власти и задетого самолюбия, брюнет спешно направлял стопы дальше к книжной лавке – забытому святилищу, ютившемуся среди узких переулков в отдалении от мирской суеты. 

Тонкий звон колокольчика мягко сопровождает в пресечении пороговой линии. Старинный запах, смешанный с ароматом типографской краски тотчас ударил в ноздри – знакомая мелодия ласкала чувства, возвращая в привычный мир литературы, где среди молчаливых свидетелей с настенных картин, молодой чувствовал себя наиболее комфортным образом. 

Тщательно перебирая корешки в шаге меж полок, парень обнаружил искомое – книга, отмеченная выпуском этого года на делении внимания с его же последним творением на стеллаже. Белая обложка являла разительный контраст золотым тиснениям и дерзкому изложению предшественника. Она простая, непритязательная, приглашала к доверительной беседе, хоть и выведена в названии строгим, почти аскетичным шрифтом. С нижнего края короткая приписка от автора в едва различимых инициалах, исполненных серебряными завитками, да и всё на том.

Ничего лишнего. Конкурент предпочитал скромно держаться тени, намеренно избегая внимания предпочтением говорить не броским видом с легкомысленностью обещаний, а глубоким чувственным содержанием.

Юн коснулся чужих трудов, привлекая в руки с особой осторожностью. Мягкий переплёт приятен на ощупь, совсем живой, дышащий теплом и искренностью в тихой убедительности построчных слов. Взгляд касается в диагонали по страницам, мерно перелистывая одну за другой. Каждая реплика, ненавязчивая фраза – всё выверено, отточено, зачаровывая нетривиальной красотой и проникновенной лёгкостью образов, благодаря чему чтение протекало без отрыва. Молодой не замечал ни снующих мимо таких же покупателей, ни тихих мотивов играющей пластинки на прилавке, беспамятно погрузился в открытый ему печатью мир, сотканный пером его потенциального соперника.

– Берёте? - хриплый голос прорезал тишину, нарушая уединение в приближении из угла, – Ох прошу прощения, вы же Юн Чон У, верно? Признаться, я растерялся, когда заметил вас. Рад встретиться лично с гением нашего времени. 

– Благодарю, - писатель поморщился от напускной любезности в излагаемых дифирамбах, скрывая от себя только что прочитанное накрытой ладонью поверх листов. 

Взор невольно задержался на остановившемся перед ним старике. Лицо светлое с расписной сетью морщин, добрые глаза, утопающие за толстыми линзами очков в роговой оправе, и ветхий, но при том неизменно опрятный костюм – всё в его облике говорило о редкой эрудиции, энциклопедических знаниях, почерпнутых из пыльных томов ушедших витринных эпох. Новые имена, сменяющиеся тенденции, скандальные истории, некогда будоражившие общественность… Этот книготорговец, казалось, был хранителем ни только бумажных изделий, но и памяти о людях, их создавших. Быть может его взгляд прольёт свет ну тучу сомнений?

– Подскажите, известно ли вам что-нибудь об авторе этой книги? - оборачивает ему поднятое с полки на рассмотрение. 

– А... - мужчина замялся, очевидно готовый размазывать слова по воздуху, – Видите ли, господин Юн, сведения об авторе весьма... отрывочны. Боюсь, я не смогу сообщить вам ничего конкретного. Имя мне незнакомо, тираж его книги привезли на днях, но кто автор, право слово, не ведаю.

"В самом деле не знаешь? Или оберегаешь?" - хмурость настигла сдвинутых к переносице бровей. 

– Вот как... я понял, ‐ задумчиво протянул он на сокрытие обуревавших противоречием чувств, – Тогда могу ли её приобрести? Сколько будет с меня?

– Для столь почтенного гостя бесплатно! ‐ взмахнул старик иссохшими руками в знак неожиданного протеста.

– Я могу заплатить, назовите цену, - с некой отстранённостью принимается чужая щедрость. Юн не желает оставаться в должниках, рассматривая в этом очередной способ нажиться на его репутации обрушением клевещущих речей. 

– Нет, нет, я не приемлю, ни единой частины платы с уважаемого лица! - воскликнул владелец лавки с прежней трогательной честностью, – Не сочтите за оскорбление, господин Юн, однако видеть вас среди моих книжных полок – знак не простой, дары судьбы значат гораздо больше монет и сделок. Это мое скромное отступное благодарение за то восхищенье, что вы вселяете в сердца читателей.. Может быть, вас заинтересовало что-нибудь ещё?

Творец некоторое время смолк в замешательстве, изучая чужие эмоции в расчёте выцепить что-то лживое, но всё же, не заметив ничего подобного, принимает предложенное ограничением одного презента в качестве предосторожности. 

– Только это, благодарю вас.

– Тогда остаётся лишь пожелать приятного провождения вечера. Заходите ещё, Господин Юн, вам рады!

......

По возвращении в скромные пенаты своего кабинета, Чон У опустился за рабочий стол. В его руках, подобно священной реликвии, покоился раскрытый на случайном развороте том неизвестного мастера. В этом фолианте, изданном, должно быть, не без особого усердия, заключался ни столько предмет профессионального соперничества, сколько нечто гораздо большее – отражение души, однажды утраченной принесением в жертву алтарю минутного успеха. 

Книга, дышала какой-то непостижимой чистотой – родниковая вода, не тронутая скверной, белоснежный холст, не обезображенный ещё тщеславными мазками раздутой гордыни. Здесь идеалы не были запятнаны грязью закулисных игр, а помыслы оставались незамутненными, отвергая всевозможные искушения. 

И тот свет, что исходил с пергамента, был нестерпим для глаз отчуждённого. Невинность, некогда служившая щитом от оползней тьмы до прихода к тиражам, ныне высвечивала всю глубину падения, духовную нищету, прятавшуюся в лицезрении счастья исключительно сквозь закопчённое стекло вероломства. Опутанный липкой паутиной лжи и цинизма, молодой творец представлялся себе не более чем жалкой тенью безвозвратно утраченной, безгрешной юности. Человеком, продавшим самое сокровенное за призрачное благополучие, как когда-то Иуда свой идеал по цене тридцати серебряников. 

И отныне, взирая на диковинное, почти немыслимое чистосердечие, струящееся чернильными узорами своего конкурента, Юн ощущал лишь всепоглощающую пустоту внутри, подобную ледяному ветру, гуляющему по просторным, но давно опустевшим залам его истасканной материи.

В уголках глаз предательски заблестели слезы, обжигающие кожу потоком к сжатой странице. С усилием сглотнув, парень прижимает руку к губам, пытаясь унять их дрожь, цепляется вниманием за детали интерьера в повторении счёта на притупление горестных эмоций. Боится сорваться, боится принять собственную погрешность, но всё больше ощущает её вес. Какова трагедия..

 – Зачем же мучаешь себя, Чон У?.. 

Этот голос. Бархатный, звучащий одновременно в голове и где-то со всем рядом, исходя будто из самого воздуха, которым дышал горюющий. До боли знакомый, но от того не менее зловещий. Родной в своей неотвратимости.

Тело обдало дрожью, привлекая к медленному повороту головы на источник звука. На пороге комнаты, окутанный клубами сигаретного дыма стоял Мун Джо, по прежнему дьявольски элегантен даже в столь непринуждённой обстановке встречи. Та же бледность лица, острые скулы. На сей раз тёмные глазницы и улыбка – печать порока и обещаний запретных удовольствий, как и страшной по их истечению погибели. 

– Жалеешь о принятом решении? - вопрос, тяжестью приговора коснулся ушей. Ни сочувствия, ни злорадства, лишь холодный, беспристрастный интерес к последствиям содеянного.

Чон У нервно сглотнул, надеясь смочить пересохшее горло. Он достиг вершины, о которой грезил с юных лет. Но какой ценой? Стоило ли оно того, чтобы остаться наедине с горечью воспоминаний о свободе и нежности, что теперь, как ядовитый нектар, отравляют каждый миг признания и почестей, превращая триумф в подобие траурного шествия.

Похоже, в этом заключалось проклятие совершённой сделки – в незаживающей ране, что саднила, кровоточила, напоминая о баснословной цене расплаты по кусочкам без апелляции и времени на размышления. За каждый лестничный пролет терять себя, влачить жалкое существование, терзаться муками совести и грызущей завистью к тем, кто, подобно автору изученного достояния, сумеет сохранить свою душу незапятнанной... Теперь всё стало ясно.

– Нет, - прошептал младший, надеясь убедить в сказанном прежде всего самого себя. Рука подтягивается к глазам, растирая смятение по лицу. Искажённое раскаянием, оно представляло ничтожное зрелище, и попытки скрыть очевидное ставили в ещё более презренное положение. 

– Тш.. - холодным, эфирным прикосновением в почти сакральной деликатности прижимаются чужие пальцы к влажной щеке, – Перестань.

Касание, призванное стереть непрошенные дорожки слёз, на самом же деле лишено теплоты и подлинного участия. В нём не было утешения, как и попытки облегчить боль изнывающего сердца. Скорее, напоминало отстраненную работу художника, скрупулёзно удаляющего досадную кляксу с бесценного полотна. 

Им вымарывалось проявление человечности. Дьявол стремился создать идеальное произведение искусства без изъянов, восстановить первозданную чистоту и безупречность остатком за собой лёгкого озноба и терпкого ощущения оскорбленной уязвимости, как если бы отвесил звонкую пощёчину на искоренение не признаваемой слабости. 

Но лукавый мягко обводил горячую кожу, выжигая в памяти каждый изгиб, мельчайшее движение мускул, изменяющим гримасу с каждым кругом по траектории падающих слезинок. Любуется, нескрываемо наслаждается очередным посягательством на внутренний мир творца, кой отчаянно защищался от него уклончивыми ответами и реакциями. На самом же деле подобное поведение только больше подчиняло воле извращённой заботы покровителя, полностью лишая остатков свободы и независимости. 

– Не лги мне.., – презрительно, с эпитафией на плите захороненной надежды, отвергает Со всякую растерянность, с каким обычно аристократ отбрасывает плебейскую подачку, – Ложь – удел слабых. Ты же знал, на что идёшь, понимал цену, какую придётся заплатить. К чему тогда эти стенания...м? Маскарад раскаяния, когда ставки сделаны, а партия почти сыграна.. Неужели ты полагал, что сможешь обмануть судьбу, или.., что ещё более наивно.., меня?

Чон У ответно понурил голову, молчал, пристыжённый в собственной неспособности противостоять давлению обстоятельств. Он навлёк гнев своего наставника, но признать заслуженность всего спрошенного, казалось выше всех возможных сил. В голове роились противоречивые мысли, поиски оправданий, однако и те каждый раз натыкались на стену собственного малодушия..

В этой игре не было места сантиментам, только расчёт, да безжалостная целеустремленность, выложенная протянутым к нему конвертом из плотной кремовой бумаги с витиеватой печатью – очередной вызов, зашифрованный в геральдической форме.

– Это тебе, - выдыхает его ночной гость, – Приглашение... на весьма интересное мероприятие. Вечер, посвящённый молодым талантам. Сбор избранных, сливки литературного общества... Тебе будет полезно появиться. Закрепить свой успех, сплести новые сети влияния и, конечно же, встретиться с тем, над чьей книгой ты хлопочешь весь этот вечер. Сможешь поделиться впечатлениями лично. Уверен, ему будет... приятно твоё внимание.

Юн принимает письмо из рук адского владыки, извлекая из посыльной обёртки сложенный вдвое листок, кой разворачивается с лёгким трепетом пальцев. Открывая вид на каллиграфический почерк, молодой принимается за изучение. Разум лихорадочно обрабатывает информацию, вникая в каждую строчку нелестного заявления об интересе свиты в столкновении двух течений новой эпохи на одной сцене, как и раскрытию личности неизвестного автора, сложившего тень на авторитете искусства предшествующих соратников. Впрочем, этого стоило ожидать, учитывая последние дискуссии пантеона. 

Взгляд струится к низу, где обычно ставится печать, подтверждающая подлинность и серьезность намерений, на этом месте и красовалась знакомая роспись. Имя, начертанное уверенными завитками, несколько небрежной рукой рядом с выражением благодарности, эхом отозвалось в сознании: Ли Со Ман. 

Чтож.. Отказывать глыбе литературного мира, меценату, чьё покровительство могло удержать на вершине славы, а немилость – отправить в забвение, было, мягко говоря, неуместно. Это означало бы демонстративное отвержение перспектив, как и возможности заявить о себе вновь во весь голос на поддержку огня конкуренции, а следовательно сулило риском возвращения к заточению, из какого едва удалось выползти. 

Но что-то в написанном не давала покоя. Текст изучался ещё несколько раз, будто при каждой новой перечитке он изменит своё значение, подтверждая все заложенные заочно подозрения. Пусто. Ничего, что заставило бы отвергнуть предложение визита... То и настораживало. 

– Ещё думаешь..? - сквозит в хлёст по натянутым нервам бесовское ехидство. 

– Нет.. я пойду, только.. - брюнет молчит. Абсурдность дальнейшей его реплики была очевидна, сколько и его зависимость от старшего, – Позволь мне одну просьбу..

– Всё ещё нуждаешься в моём присутствии? - получив лишь слабый кивок со стороны измученного, собеседник склонился, обдавая морозным дыханием уши, – Хорошо.. Я буду рядом. Не волнуйся.

......

"Я буду рядом.." - дьявольское обещание, подобно прилипшей к языку приторной патоке, навязчиво повторялась в глубине черепа, отравляя покой, и одновременно давая хрупкую надежду. 

Чон У, затаившись за тяжелыми, бархатными завесами, лишь осторожно выглядывал из-за их густой драпировки в зияющий провал зрительного зала – вместительного, выстроенного из тёмного дерева, отпечатанного тысячью волнений и восторгов. Чернеющая утроба, едва освещенная мерцанием масляных ламп в тусклом взоре из полумрака на собравшуюся публику. 

Воздух плотный, пропитан резкими ароматами духов, влажной штукатурки и чего-то неуловимо гнетущего, как предгрозовое затишье, предвещающее бурю. Черты лиц присутствующих утопали в густой мгле, сливались в единую, безликую массу, словно тени из забытых снов, потерявших свои имена и свои лица, оставив лишь ощущение неопределённой угрозы.

Весь этот мрачно-роскошный ужас отражался в тягучем ритме пульсации под кожей – цепь мучений, что вытягивала жизнь на грань истощения, сродни исповеди, где бедняк лишен священнического утешения и сопровождения. 

Острое беспокойство отсутствием в поле зрении спасительного маяка, ядовитым корнем пронзило молодое сердце. Руки сжимались, ногтями впиваясь в ладони, словно пытаясь найти физическое утешение, хоть какое-то осязаемое выражение того внутреннего смятения, которое неумолимо терзало дух.

Рядом не было Мун Джо. Лишь холодный укол безразличия толпы, железными кольями пробивающий до костей брошенными взорами к подмостку. Зловещий альянс безликих свидетелей, угнетающей всё сокровенное сменой надежды на опору отчуждением в отсечение головы падением на эшафот.

"Где ты...?" - надрываемый отчаянием немой вопрос растёкся под ноги.

– Ну что ж, достопочтенные дамы и господа. Пришло время пригласить на сцену тех, чьи имена выгравированы золотыми буквами на скрижалях искусства! Тех, чьё появление заставляет ваши души трепетать, а слух – ловить каждое, без исключения, слово!" ‐ голос ведущего обволакивал зал, словно дорогое вино, пробуждая в каждом нетерпение и жажду зрелищ.

– Ступай, Чон У, не робей, будто забыл какого это, - товарищеским толчком в бок ощущается прикосновение подошедшего к нему Со Мана, – Давай, давай. 

Брюнет задержался, не решаясь сделать шаг на залитую светом сцену, но всё же появляется из-за кулис. Щурится, гнётся в спине на уклон от прожекторов, как под тяжестью невидимо скрытых напастей и молитв. Медленная поступь, робкая и столь даже мятежна, всё же прорезала золотой ковёр, будто хождение по осколкам забытых грёз и ощущений. С каждым отсечённым световым пятном, он расправляет плечи, что в потере груза приобретали стальной изгиб, возвещая о пробуждённой воли.. Воли, при этом сложившейся подкреплением спокойной и почти даже ласковой тяжестью касания обетованием со спины. 

Мун Джо. Явился наконец, чтобы рассеять страхи заверением присутствия. Его фигура, облачённая в тёмное строгое одеяние, призрачным афоризмом, вынырнула в след за ним, останавливаясь неподалёку образом стены в оберег подопечного, как и деления одного с ним момента триумфа, ещё ожидающего появления неизвестного писателя. 

Лучи софитов, подобно старообрядческой лампаде, не гаснущей в окне времен, падал преимущественно на лик визитёра из преисподней, обрисовывая приоткрытые в шёпоте самых опасных соблазнов губы, и глаза, таившие в себе предания уходящего века.  Стоит непоколебимо, исполин эпохи, не поддающийся ни ветрам, ни спрямляющим взглядам, держит на щите истину своего бытия, подлинное имя, сшитого узорами людских желаний. 

– Перед вами, дорогие слушатели, предстанут таланты, способные заставить даже самого искушенного зрителя замереть в восхищении, те, чьё искусство – дар небесный, что нисходит на нас в этот дивный вечер! - продолжает свою мысль конферансье, что провожается Со с лёгкой усмешкой, играющей на слышимый акцент будто бы ошибочного причастия дара выступающих к божественному лику. 

Ожидание конкурента затвердевало в зыбком оцепенении времени. Юн, превозмогая внутреннее смятение, спускал взгляд в стремлении выжечь из мрака искомого врага. 

Но его соперник оставался невозвратным, неуловимым в своей природе, явился ему лишь в виде ряда покатых откидных кресел, на которых пятнились размытые, не доведённые до чёткости и образности фигуры.

Ни малейшего знака или призрака движения, слабого намёка или странной тени, отметившей того, кому предназначено было разделить шествие славы в этот знаменательный час.

С каждым последующим движением головы, поворотом, которым парень тщетно пытался просеять пространство в поисках хоть какого-то проблеска истины, размах его надежд постепенно иссякал, привлекая на смену нарастающее волнение, подобно зловещему предчувствию, что рождается там, где видимость заканчивается, а тьма лишь густеет. 

– Ну что ж, раз двое из господ ожидаемых нами в сборе, ничто более не препятствует началу действа, – прорезал шум оваций лёгкий треск тембра в огласке творцов. 

"Что...? Подождите.." - растерянно моргнул Чон У. 

По сторонам же, кроме него самого и неизменного спутника его тёмной натуры, больше не представилось ни единой человеческой тени, ни мельчайшего облика того, кого ожидали услышать и лицезреть. 

Повисла тишина, густой и давящей смолой стекающая по стенам зала на угол насмешливой улыбки, отразившейся на лице близстоящего в поклоне взвизгивающей толпе. 

Это был он. Со Мун Джо. Тот самый загадочный и неизведанный соперник, с чьими твореньями проистекал хрустальный поток невинности и чистоты, сотканный, казалось, из высоты помыслов и святости убеждений. Но на самом деле за штрихами и линиями благородной простоты вязалась невидимая радиантная нить.. Чёрная, совершенно точно жуткая в том, чтобы сплестись в один комок принятия...

Похищенная и принесённая в жертву сокровище, мозаично выкладывающееся источником к шедеврам. Его душа, душа Юн Чон У, что была отобрана по валюте заключённой сделки. Теперь она явилась оружием против него самого... Из рук того, кому доверял от отчаяния больше всего...