протеже дьявола | ч.6

И вновь тишина.. Прежде услаждавшая слух явлением в прорезь истерзанной души, теперь давила свинцовым потолком, поглощая под своим весом даже самые слабые отголоски вдохновения. Воздух пронизан терпким запахом старого пергамента и выдохшегося вина, смешанного с едким привкусом горчащей меланхолии... Всё пропитано тяжелым, удушающим чувством настигшей безысходности...

Чон У сидел в своей захламленной квартирке, погружённый в пучину разбросанных неудачей бумаг по полу. Руки обессилены, перо в них легонько дрожит, в спине сгорблен, а в глазах потеря, будто загнанный в угол разочарования дикий зверь, оставляющий засечки на обработанной коре дерева. 

Черновики, усеянные зияющими провалами зачеркнутых фраз, напоминал поле брани. Каждое пятно, каждая попытка исправить изъянное – маленькая смерть, томление слова, ставшего жертвой безжалостного самосуда, наивысшим наказанием для которого вынесен акт погребения под чернильными кляксами, бальзамирование в объят белоснежных листов без возможности вырваться на царапающий след продолжения истории. 

Беспощадная цензура, исходящая из глубин собственного подсознания, пожирает изнутри, оставляет за собой лишь пепел сомнений, что никогда отныне не развеется. Настоящее кладбище несбывшихся надежд, зримое воплощение творческой импотенции. 

"Уходи!" – снесённое из горла слово в обжигающей злости вколачивалось ржавым гвоздём напоминания в череп. 

Парализующая боль точно с места поражения лобной доли уничтожала остатки заложенного самолюбия и веры, лишало остатка сил. Ощущение, будто всё существо отвергает его самого, сворачивает изнутри, невидимыми клешнями рвя из груди сердце. Эти истязания были заслуженными, но от мысли о них не становилась легче. Всё равно, что отсечь руку, надеясь избавиться от заражения, но лишь обрекая себя на вечные муки фантомной конечности.

Он не забыл тот момент.. День, когда собственноручно перекрыл себе кислород закрытой дверью перед носом лукавого. Эту ярость, клокочущую от обиды за нарушенную неприкосновенность его материи. Это желание.. Подавить, растоптать его власть, раскинувшую свои сети достаточно широко, чтобы закрывать на то глаза, как раньше. 

Юн хотел вцепиться в адского владыку, стереть с лица нахальную улыбку, оползнем насмешки накрывающую его плечи на отсечение с карьера, выпотрошить идеально сложенную структуру, что только с виду напоминает человеческую... На деле же в его визави нет ничего светлого. С ног до головы червоточина, что просачивается к нему в броске предзнаменований неминуемой гибели. 

"Ты – лишь бледная тень, жалкий эпигон, не способный породить ни единой искры гения" - обдавались слова внутреннего критика ударом плети в нахлёст по обнаженной душе. 

Ощущение самозванства, до этого лишь тлеющее под спудом волнения перед выходом на сцену, поглощало его плоть разгорающимся пламенем. Его мучил страх – первобытный, животный, проистекавший из осознания собственной неполноценности, как и признания иллюзорной славы, подведённой в дьявольской упряжке. 

Паника эхом отдавалась в пустых коридорах его разума, множась, искажаясь, превращаясь в зловещий шёпот, преследующий его днём и ночью. Чон У прижимал руки к вискам, пытаясь заглушить этот адский хор, но всё тщетно. Каждое повторение отзывалось острой болью в сердце, болью раскаяния, сожаления, осознания непоправимой ошибки.

Он – ничтожество, подделка, жалкое подобие таланта, внимающее исток веры из преисподней. Вся его жизнь – фальшивка, сфабрикованная гениальность, выжатая течью из давно пережатого монолитом протока веры в счастливое будущее. И единственная его надежда вырваться из объятий подстерегающей смерти лежала в страсти.. Страсти в предательстве самого себя.

Вернуться к Мун Джо – значит признать поражение, отказаться от свободы, стать пленником тьмы. Сама эта мысль ужасала, гневила принципы, но он больше не мог выносить эту творческую бесплодность, мучительную неопределенность в постоянной боли отпущенного "Уходи!". Вместе этого языком сплеталось безудержное: "Вернись.. Ты мне нужен..!! Необходим!.."

В глазах плясали черные мушки, комната то и дело расплывалась, теряя четкость очертаний. Мир вокруг него переставал существовать, осталась лишь всепоглощающая агония, затмевающая собой все остальные ощущения..

– Не скучай, милый.. скоро мы снова встретимся - лёгкий дымкой наваждения обтекает чёрствое обещание.

Он услышал... 

Значит... это и есть..

Начало конца?

......

– Чон.. У.. - в наплыв, ранее ласковому шёпоту дьявола, прорывается неясное бормотание.

Оно повторилось ещё раз, пока слова не начали обретать форму, складываясь в узнаваемое имя, произнесённое с настойчивой интонацией. Голос звучал отрывисто, сквозь повторяющиеся эхо, отражённое от стен утомлённого разума, вызывая ощущение лёгкого дискомфорта, как от внезапного яркого света, ударившего в глаза после долгого пребывания в темноте. 

Брюнет отмахивался от навязчивого звука, стремясь вновь погрузиться в приятную негу, но голос продолжал бесцеремонное вторжение. 

– Чон У! - тон, полный укоризны, стал громче, настойчивее, сопровождаясь лёгким толчком в плечо, – Юн Чон У, внимательнее. 

Парень вздрогнул от неожиданности, выныривая из-под толщи бессознательного под предостерегающий залп. Он приподнял голову, чувствуя, как кровь отливает от затекшей шеи. Дыхание сбитое, язык вяжет. Разум ещё липнет в остатках сна, с трудом воспринимая окружающую действительность. Пара морганий и попытки вникнуть в происходящее запнулись о чувство досады и смущения. Вокруг теснились фигуры – писатели, поэты, критики.. И в этом храме словесности он был непростительным дилетантом, предавшимся сну в самый неподходящий момент. 

– Прошу прощения.. я... задумался - нервный глоток на след признаваемой оплошности и взор уклоняется, рассматривая просторы окружающего помещения. 

Зал, где проходило собрание, представлял собой оазис утончённой роскоши, сошедший со страниц старинного романа - воплощение изысканности и аристократизма.

Высокие арочные окна, задрапированные тяжёлым бархатом глубокого сапфирового цвета. Стены украшены искусно выполненными барельефами в изображении сцены из античной мифологии. Потолок расписан фресками, опуская к центру люстру из богемского стекла на залив помещения мягким, рассеянным светом. Мебель здесь выполнена из ценных пород дерева, с инкрустацией из слоновой кости и перламутра. Удобные кресла и диваны, обвитые шёлком с изысканным орнаментом, они расставлены вокруг массивного стола, приглашая к неспешным беседам и размышлениям. 

Воздух пропитан пряностями. Тление ненавязчивых благовоний, смешанных с терпким ароматом старых книг и крепкого чая.. В этой акустике рождались и рушились репутации, заключались выгодные сделки и плелись сложные интриги. Это был мир, в котором талант соседствовал с завистью, а признание с забвением, каким, очевидно, и проникся едва пришедший в себя писатель...

– ..Да.. я слышал о нём. Прекрасный, чувственный слог. Легкий, не отягощённый, такой нам и нужен сейчас. Как раз прекрасный контраст с нашим звёздным творцом.. - касается ушей в отвлечение от просмотра поток тонких вибраций. 

"О ком идёт речь?" - выдыхает Чон У, отчаянно цепляясь за обрывки ускользающих фраз фокусом на губах ближних. 

Он проговаривает тихо каждую услышанную, а точнее замеченную по мелкому движению мимики часть реплики, стараясь сосредоточиться, но лишь больше подкреплялся в ощущении упущенной нити. 

"Смещение акцентов в литературных предпочтениях публики? Появление нового таланта на литературном горизонте? Да что, чёрт возьми, произошло?" 

– Господа, а никого ли не смущает, что он явился из неоткуда? Ни связи, ни очерков о его прошлом, - нарушил благостную атмосферу сброшенный камень недоверия, – Он одарён, я не спорю, однако не кажется ли это странным?

– Когда это вас интересовала автобиография? Не смешите, Канг, - следует тому в ответ лёгкий укол в притеснение сказанному.

– Я лишь уточняю, - хмуро отозвался заявленный в сомнениях. 

– Так и Господин Юн, помнится, до знакомства с нами не особо пестрил информацией о себе на всеобщее обозрение. - вмешался другой ответчик, – Может его последователь? Бог знает всех этих молодых.. Главное, чтобы их талант приносил пользу, а не раздор. А уж родословную оставим историкам и архивариусам – им всегда найдется, чем заняться.

"Последователь?" - пущенная стрела пронзила наконец тишину разветвлённых догадками мыслей, всколыхнув на душе брюнета неприятную мелодию, как отголосок натянутой до предела струны в заведомо проигранной партии. 

С одной стороны, лесть – едва уловимое, но всё же ощутимое прикосновение к его самолюбию. Признание творчества в кругу уважаемых лиц, пусть и в косвенной форме, не могло не оставить упомянутого без ухмылки на губах. Его работы волнуют, оставляют след в умах молодого поколения, а значит подкрепляют его величие. 

Но с другой – тревога, вызванная неопределённостью на пороге игры, правила которой ещё никому из присутствующих неизвестны. И подозрения Канга здесь имели основания. Неожиданное появление талантливого писателя волновало куда больше.

Без истории, провенанса, в мире, где связи и репутация едва ли не имели первое значение, чем то же мастерство исполнительского уровня.. Мог ли он быть инструментом в чьих-то руках? Течением сокрытой дерзости на ослабление позиций уже признанных авторитетов? Юн не исключал такой возможности, а потому заиметь "последователя" в данном случае могло бы стать нисколько благословением, сколько настоящим проклятием. Тенью на едва укреплённом фундаменте признания. 

– Господа, - поддался к разговору Со Ман, откинувшись на спинку кресла. Его тембр, обычно мягкий и обволакивающий, сегодня звучал чуть резче – лезвие бритвы, готовое рассечь любое отвлечение от сути, – Что думаете о приглашении его к нам? Нами давно не проводилось диспутов открытой формы.. Пора бы вдохнуть свежий ветер в паруса нашей литературной галеры. 

– Мысль дельная, - подхватывается предложение одним из критиков, – Свежие идеи, новые перспективы… Глоток чистой воды для застоявшегося пруда, добротно. 

– Мы каждого, кто словом не обделён будем приглашать, не понимаю?! - вновь принимается во внимание протестующее звено. 

– А что вам не нравится, Канг? Литература пускает корни. Привлекаются всё больше творцов, кто хочет стать в одну линию с золотой когортой.. - послышался голос со стороны ещё одного творца старой гвардии, что сидел неподалёку от лидера и молодого мастера. Он неспешно подтягивался сигаретой, поддерживая мундштук в лёгкой раскачке рук, – Не в поддержку ли ценности нашего общего ремесла мы собраны Господином Ли?

– Я ещё дал своё согласие, когда Господином Ю был приглашён наш небезызвестный Чон У, - процедил Канг сквозь зубы, делая эдакой интонацией большое одолжение в прояснение своей позиции, – Но соглашаться на неизвестно кого с надеждой на аналог загоревшегося таланта? Не слишком ли большой риск? 

Чон У замер, скованный ледяным ужасом откровения. Ги Хёк... Его извечный соперник. Тот, кто, казалось, дышал ему в спину ядовитой завистью, на самом же деле был архитектором его восхождения. Заветный билет в мир власти и влияния оказался делом рук того, чьё сердце, как он всегда полагал, было полно лишь желчи и недобрых умыслов. 

"Зачем? Какая игра затевалась за его спиной? Что скрывалось за этой неожиданной благосклонностью?" - вопросы эхом отдавались в сознании, требуя ответа, но так и не смогли зацепиться за что-то дельное. 

Взгляд сместился со сложенных на коленях рук в повторную разведку по комнате. Всё было до боли знакомо: тяжелые портьеры синего оттенка, подернутые пылью забвения; массивный стол из полированного дуба, испещренный отметинами от старинных чернильниц; и лица… напряженные, угрюмые, исполненные значимости в неугасаемых амбициях. Но среди них не было одной фигуры.

Ги Хёк отсутствовал. А вместе с ним ушли и его язвительные замечания, что всегда вызывали ожесточенные споры, подтопляли интерес к перешептываниям за спинами. Им находились бреши в каждом аргументе, высмеивались малейшие неточности. Он провоцировал, он же распалял.  

Присутствие мрачного коллеги ощущалось постоянным покалыванием – камнем в ботинке, не дающим расслабиться ни на минуту. Теперь же, в его отсутствие, в зале царила какая-то звенящая пустота. Отсутствие привычного раздражителя, стороны вечной оппозиции, лишало заседания остроты, искорки, что прежде всегда цепляла своим азартом. 

Без Ги Хёка всё стало тусклым, пресным. Всё стало.. правильным? Да, слишком правильным. И именно её исключительность ощущалась чем-то зловещим.. Предвестником надвигающейся бури, о которой его и предупреждали заведомо. 

– А что думаете? Не высок ли риск провала в эпохе, на случай если наши столпы начнут подвергаться обрушению? - парирует словесный дуэлянт ранее высказавшегося, – Мы не бессмертны, да и незаменимых среди нас нет. Потому не принимайте новое лицо, как лично нанесённое вам оскорбление, Канг. Никто не собирается посягнуть на вашу территорию. Никому это не нужно.. Лишь меры предосторожности. Вы ведь хотите оставить наследие после себя, верно? 

Седой мужчина испытывал попытки смягчить ситуацию, заверить, что появление нового человека – не более чем проявление заботы о будущем, а не попытка отстранить неугодного от письма. Но его слова звучали фальшиво, рвано, с насмешкой. Театральное действие, призванное скрыть истинные намерения, где вопрос о преемственности труда на самом деле представлялся циничным предлогом, чтобы протолкнуть своего ставленника на место того, кто не разделят его мнение. 

– Наследие тоже надо выбирать. Мы не можем брать кого попало, господа, - стальная нота прорезала слух присутствующих. Придающийся все эти минуты молчанию из наблюдения за происходящим вступил в дискурс, – Несомненно, талант – это дар, но без опыта и зрелости он недолговечен. 

– Верно, Господин Юн. Ваше положение тоже не совсем крепкое, стоит позаботится о хороших преемниках, - отозвался тот, с приторной учтивостью. 

Чон У скривился. Кровь приливает к лицу, но самообладания оказалось достаточно, чтобы взять себя в руки. Сейчас не время для открытой конфронтации на столь очевидную провокацию. Нужно быть хитрее, расчетливее, выждать подходящего момента для удара.

– Благодарю за заботу о моей дальнейшей судьбе, однако смею заверить, что мой уход на покой – это вопрос весьма отдаленного будущего. Я намерен дальше укреплять своё положение, у меня на то осталось времени и средств, что не могу сказать о вас. Может вам пора позаботиться в качестве поиска себе достойной замены? 

– Что?

Юн медленно поднялся со своего диванчика, сдвигаясь к старейшине. Стан его крепкий, прямой, облачен в добротный костюм. В движениях сквозила неторопливость, даже некая вальяжность, смакующая каждый шаг в сокращении расстояния. Он не спешил, давал возможность каждому в комнате в полной мере ощутить мгновение перемен, когда чаша весов окончательно накренится в его пользу. 

Останавливаясь перед ним, парень прячет руки в карманы брюк, слегка оттопыривая пальцами края. Взгляд сосредоточен перед собой, лишён всякой жалости или сострадания, лишь холодная, отстраненная оценка, будто рассматривал не живого человека, а старую, ненужную вещь, требующую немедленной утилизации.  

– Время неумолимо к каждому, Господин, – прошептал Чон У в склон над ухом старика. Его ответ сочился презрением, густым сиропом смертельной отравы, – И даже самые могущественные люди не в силах ему препятствовать. Извольте упомянуть и ваш образ жизни. Он отнюдь не спутник в долговечности. Задумайтесь об этом. Не тратьте свои скудные года на бесполезные попытки меня остановить. Вам это не удастся. Потому что я вам попросту не по зубам, ясно? 

– Как высока ваша гордыня, Господин Юн.. - сплёвывает отвращение к высказанному возрастной, – Таких и чёрт не исправит.

– Мне вас жаль, - пропустив немой вопрос в глазах собеседника, готовый вот-вот сорваться в очередной просьбе разъяснения, младший опередил, – Ведь такими, как вы, он даже подавится.