протеже дьявола | ч.5

Момент признания. Свет люстр обрушился золотым ливнем, разливая в груди давно отчаявшееся в получении тепло - нечто большее, чем простое удовлетворение от славы. Это была сладость власти. Ощущение превосходства, объятое кольцами на сердце, что пока еще не было идентифицировано под порок, а принималось за закономерный плод вложенных усилий на стремлении к первенству. 

Равняясь в плечах на остановке по центру с главой литературной элиты, Чон У поддался в коротком кивке приветствия к толпе за авансом сцены. В этом жесте не было нарочитости, лишь инстинктивная реакция на поток радости, льющейся рукоплесканием безымянных лиц на выдержке их счастья: лицезреть перед собой героя самых ярких заголовков новостных газет. 

Вопреки ожидаемому, низменные слухи о его гуляниях притворялись золоту общественного восхищения. Каждая сплетня, грязным свинцом попавшее в горнило юношеской харизмы, под воздействием неистовой жажды к известию переплавлялась в сверкающие слитки успеха. Юн не оправдывался, не отрицал, он играл с огнём, укрощая под выгодное направление. Его веселье, представленное двухмесячными эпизодами гедонистической свободы, лишь подчеркивало его избранность, способность жить на полную катушку, недоступную обычным смертным, привыкшим покоряться законам послушания. 

В глазах публики он являлся бунтарской фигурой, вне рамок и правил, под крючок державший общественность предложением свободы мнений на литературных вечерах. И ведь они верят, охотно покупаются на роскошный фасад независимости, не замечая, что за ним скрывается пугающая пустота, где-то глубоко затаившая в себе отголоски прошлой жизни.. Утраченной реальности в простоте и невинности, ныне хрупким фарфором разбивающейся о камни каждодневно разгорающихся амбиций. 

Вместо светлой цели об искренности, ростками из пепла пробивались новые чувства, окрашенные в глянцевые тона бездушного совершенства. Они мягко облизывали шею в холодном шёпоте со спины, плотно держали под нитью в пальцах лукавого, чтобы представить миру новую марионетку в искусстве иллюзий и лжи. Куклу, чьи движения по воле шарниров механически и чётки, чья улыбка – более выверенная и по-своему безупречная. А взгляд карих глаз, обычно до того тёплый и участливый в живом потреблении мечт о единстве с миром, сейчас же искрился ледяным самодовольством от него в ногах. 

Взор парня лишён прежней неловкости, стеснения. Ещё совсем недавно отпускаемого с подробностями ночных похождений, он скользил с интересом по бескрайнему полотну лиц собравшихся. Каждый мазок испытываемого к нему обожания становился, не иначе, как отблеском величия, подтверждением исключительности молодого творца. Брюнет не видел в них отдельных личностей, только безмолвный хор признания, в котором не было места для фальшивых нот, лишь мелодия преклонения, сладостная для его ушей в глаголе приятной разуму истине. 

Его сердце, словно древний алтарь, жадно впитывало дань всеобъемлющего восторга. Он растворялся в людском восхищении, становился его частью. Всё равно, что памятник, самому себе ещё при жизни возведённый, как надгробный монолит. 

"Я заслужил это" - склонял себя писатель, и ведь не было ничего зазорного в том, чтобы наслаждаться плодами своего триумфа, познаваемого немного позже прелюдией к трагедии в забвенческом упущении оказанной милости. 

......

С блеском отведённая речь не заставила себя долго ждать. Слушатели были готовы сорваться на каждой интонационно расставленной точке в предложениях, а потому, когда те наконец были отмерены коротким поклоном, зал взметнулся с посадочных мест. Шум аплодисментов и ликующий свист рвал засовы невидимой плотины, ледяным потоком вымывая слышимое пространство сопровождением до кулис. 

Которое мероприятие подряд Чон У не задерживался в обозрении зрителей. Сходил с линии Олимпа, разминувшись в паре слов вызубренной благодарности, чтобы позже шагнуть на протянувшийся ковёр похвальных оценок своих коллег – коридор, ставший настоящей аллеей тщеславия, где каждый взгляд и брошенный в тень славы комплимент был тщательно взвешен и направлен на удовлетворение его самолюбия. Для чего? Так ради сохранности места под восходящим солнцем, дабы в момент не оказаться в опале по одному лишь взгляду с презрением. 

– Прекрасно, Чон У. Так держать! - через касание плеча сопровождается одобрение, подхватываемое подобием лестных выражений последующими ходу товарищами. 

– Спасибо, - отстраняет Юн ладони одна за другой, как отсекает попытку коснуться его успеха, желая ему одинокое течение без посредников, теперь ещё и отведённое на минуты отдыха в пределах четырёх стен. 

Гримёрная встретила ввалившегося в её тень звенящей пустотой, словно выжженная земля после пожара, обрушившегося колеблющимся сознанием в секунду прикрытой двери. 

Тишина. Густая, вязкая. Она давила тяжёлым саваном, погребающим последние остатки человечности, а тёплый свет ламп выхватывал на отвлечение из темноты редкие детали убранства: резную мебель, тяжелые портьеры, да зачищенное до блеска зеркало у стены – именно к нему Чон У и подступает. 

При всей робости принятия молвы немого свидетеля, он останавливается в короткой дистанции вытянутой руки, решаясь всё же поднять взор к искажению отполированной поверхности. 

Сотканный из надменности и лоска на него, будто из более высокого измерения, смотрел незнакомец. Одним своим видом в безупречности линий –произведение искусства, но созданный бесчувственным мастером в отсечение бывалой искренности. В его взгляде не было ни тепла, ни товарищества, а холодный расчёт, подпитанный страхом потерять своё положение. Ледяная жестокость и равнодушие к людским судьбам, в ком переставал видеть себе равных по предназначению. Расходный материал, не более. 

"Взгляни на это величие, Чон У. Ты заслужил каждую его частицу. Не позволяй никому заставить тебя усомниться в своём превосходстве." - шепот искусителя проник в сознание каплей яда, растворяющейся в крови на притеснение воли живого. 

Юн щурится, всматривается в каждую деталь, надеясь уловить эту тонкую нить событий чудовищной трансформации, поймать в плёнке памяти момент, когда он навсегда перестал быть собой, отдаваясь на волю искусительного действия. Он отвергал признание победы тёмной силы, хоть и владела она им теперь безраздельно. Управляла его поступками, определяла судьбу, и вместе с тем влекла к неминуемой гибели, обжигая крылья вблизи солнца, к лучам которого припал молодняк будучи ослеплённым мотыльком. 

Писатель касается щёк, ощущая под пальцами натянутую кожу - маску, скрывающую его истинные чувства. Он растирает до покраснения тонкий слой. Оттягивает, надеясь придать форму неподатливой материи, чтобы сложить даже в лёгкий намёк на трепетную улыбку, но и те попытки обрываются застывшими в ухмылке мускулами, не дрогнувшими не под какой-либо из внешних манипуляций. 

Каждое прикосновение вызывало болезненное ощущение, но творец не останавливался, рассматривая в этом единственное, что позволяло ему чувствовать себя живым. Он мечтал размыть горделивое папье-маше, вновь разглядев чистый, неомрачнённый бременем ручей невинности, но встречал лишь вылепленное чванство в изгибе губ своего визави, направляющего его к причалу истошного крика срывом пуговицы с воротника белоснежной рубашки. 

Ткань подала треск, подпитывая желание стянуть, нет, разорвать на куски. Выбросить прочь и освободиться от оков идеального образа. Но ладонь задерживается в районе ключиц, мягко дотрагиваясь до открытого участка в непотребной ласке, увлекаемой чужим вмешательством в опорные двигатели. 

"Ты прекрасен, Чон У. Ты совершенен. Ты – образец для подражания," - голос Мун Джо сладкой патокой продолжал окутывать доступный ему разум.  

Но за этой похвалой чувствовалась змеиная фальшь, предлагающая греховное яблоко в уверенности отсутствия на то сопротивления. Дьявольский шёпот становился всё громче, настойчивее, пронизывая каждую клеточку тела холодком присутствия в нём. 

– Молчи! - хрипит брюнет, хлёстким ударом по щеке надеясь выбить из себя лукавый тон.

Голова по инерции чуть клонит в сторону, отдаваясь пульсацией в висках. Парень жмурится, отпуская на выдох попытку вновь принять очевидное – своё новое отражение, чья гордыня затмила в нём всё человеческое. Одновременно пьянящая, и при этом мучительная, она медленно наполняет телесный сосуд летучим газом. Один неверный шаг, одна ошибка.. и всё вокруг её носителя обрушится с высоты взведённого пьедестала... 

"Ты принадлежишь тьме, Чон У, не забывай об этом. Я всегда буду рядом.."- слова ледяным потоком ветра проникали в самое сердце, замораживая последние остатки сопротивления. 

– Замолкни! - выдавливает из себя брюнет, накрывая уши ладонями, словно это бы помогло больше никогда не слышать изречения Со. 

Молчание. А за ней скрип. Короткий, лязгающий в приветствии на отдалении к порогу, он отвлекает взгляд, тотчас скользнувший отражаемому за спину. 

Ги Хёк. Явился подобно буре, нарушающей хрупкое равновесие, которое с таким трудом и без того выстраивалось будучи наедине. Его плечи слабо вздымались, а ладони сжимались в кулаки до побеления костяшек, хоть и достаточно быстро ослабли, стоило только зацепиться к ним вниманием.  

Чон У потирает переносицу. Атмосфера, ранее пропитанная ароматом дорогих духов и лака для волос, теперь горчила запахом назревающего конфликта, наэлектризовав воздух в готовности разрядиться ударом тока в любой момент, чья сторона не взяла бы верх. 

– Ты играешь с огнём, Чон У, - подходит гость ближе, что в ответ воспринимается собеседником отступлением к креслу. В каждом движении ранее оказавшегося в комнате чувствуется настороженность, будто раненный зверь, чью боль подвластно понять любому встречному, – Ты опьянён своим тщеславием, не видишь никого дальше своего носа.

– Тщеславие, говоришь?.. Забавно слышать это от тебя, Ги Хёк. Неужели зависть душит? Я понимаю.. - усмехнулся парень, мягко откинувшись к кожаной спинке. Без капли теплоты, лишь пренебрежение в уголках губ. 

– Зависть? Да мне противно, - вскинул тот руки, словно отгораживаясь от чего-то грязного, – Знаешь.. я был на твоём месте. Мечтал о славе, признании, любви в конце концов! И что в итоге? Где я, тебе известно? Я разбился о всевозможные надежды, оказался под завалами неутолимой жажды. Я не знал, когда нужно остановиться и ты на пороге той же ошибки! 

Его сочувствие было неуклюжим, угловатым, словно попытка неумелого скульптора придать структуру бесформенной глине, прикрыть наготу стыдливости, но больше подчеркивая её уязвимость. Слова поддержки лишены тонкости и такта. Звонкими пощечинами испытанного разочарования они врезались в чужие щёки вместо ласковых прикосновений, что как раз были предназначены для утешения. Быть может намерения мужчины и были чисты, но исполнение хромало на обе ноги, выдавая его многолетнюю практику в искусстве соперничества, и никак не сострадания. 

Молва о неудачном опыте пробивалась в сознание похвальбой, желанием возвыситься на доказательстве силы и мудрости на обвес заслуг внимающего, будто забыл, что на самом деле пришел помочь, а не самоутвердиться. 

– Многое можно было бы изменить, если бы все мы знали наперёд любой исход наших действий. Однако, ты не был на моём месте.. - острый тон рассекает плоть сопереживания. Высокомерие, раздутое дьявольской сделкой, шипело подобно змее, готовой к броску на очередной выпад извне, – Я вырвался из этой трясины, а ты все еще барахтаешься в ней. Я достиг того, о чём ты до сих пор только мечтаешь. Поэтому не тебе меня причитать. 

Ледяной шторм встречно горделивых фраз заставил Ги Хёка стиснуть зубы. Доселе сдерживаемый порывами раскаяния, он сорвался с места. 

В его глазах колыхался гнев - спичка, зажжённая в пороховом погребе на отвергаемый жест. На момент забылось и желание помочь, и искупление вины, вызванной завистливыми лозами на ткацком станке интеллигентности. Соперник больше не сдерживался, не боялся причинить боль, не думал о последствиях. Его рука, прежде тянувшаяся в страхе ненароком коснуться душевных увечий, вдруг сжала воротник слушателя мёртвой хваткой.

– Да что ты знаешь, м? - шипит он сквозь зубы. Ткань дорогой гардеробной вещицы затрещала под стяжкой грубых пальцев. Старший притягивал Юна к себе вплотную, стремясь поглотить, растворить в своей ненависти, – Ты ничего не знаешь обо мне! Зато твой конец мне известен. Придёт время, Чон У, и твоё место займёт другой, кто покажется миру ещё лучше, талантливее.. Да чёрт там! Чувствительнее, искреннее! Так что, если думаешь, что ты на вершине - ошибаешься! Сейчас ты на краю пропасти, и мне бы хотелось увидеть, как ты упадёшь.. Тогда, может, ты вспомнишь свои сегодняшние слова. 

– Ги Хёк! - тяжёлый тон хлыстом под бочину атакующего сотряс воздух. Предостережение, скрытое под маской светской учтивости, звенящей сталью настигла ушей. Вошедший не терпит возражений, – Покинь гримёрную. Немедленно. 

– С какой такой радости? - огрызнулся названый, не выпуская из внимания юнца перед собой. Его руки дрожали, взгляд метался, как и колебалась уверенность в том, что с уходом из рук Чон У не рухнет последний оплот его собственной значимости. Не ускользнет иллюзия, в которой он всё еще играет хоть какую-то роль, пускай и написанную не его рукой. 

Медленный шаг в остановке представил на арену Со Мана. Его появление не было триумфальным или показным, скорее исполненным достоинства и усталости монарха, вынужденного вновь вмешаться в междоусобную войну своих вассалов. Во всём его облике сквозило могущество, взращиваемое годами правления элитой, но этот блеск был приглушен печатью выжженной души, познавшей все тяготы власти и разочарования человеческой природы. 

Его глаза, обрамленные сетью морщин прожитой жизни, видели слишком многое, чтобы удивляться мелочной распре молодых амбиций. В них читалась мудрость, закалённая в огне испытаний, и одновременно.. грусть? 

– Я стерпел твои высказки на светском вечере, - с беспристрастием в тоне выносит приговор Ли, хоть и видно какую боль причиняют ему дальнейшие слова, когда он перехватывает запястье Ги Хёка, чтобы отвести в сторону, – Будь так любезен, больше не доставлять хлопот жалобами на твою персону. Сам знаешь, тебя давно отвергла элита, но держу я тебя только потому что привязан к тебе, как к другу. Так что не ставь себя выше тех, кто заслужил место здесь своим трудом. 

Попрекающие слова Со Мана отравленными стрелами вонзались в самолюбие своего приятеля, обнажая его хрупкость в доказательстве истинного положения в иерархии. Подобно эху, каждый выпущенный прутик многократно отражался от стен гримёрной, не давал отвергнуть выжженное клеймо на челе, будто и не стеснялся представить сопернику лёгкую добычу в виде своего же соратника. Некогда близкого и родного человека, о ком заботился, когда тот был потерян и сломлен. 

– Своим трудом... Конечно. Всего лишь очередная твоя любезность, - процедил тот в ответ, вырывая руку из хватки старшего. Этот выпад был лишь жалкой попыткой сохранить лицо, скрыть свою боль за маской цинизма в следственной из неё саркастичности. 

– Ги Хёк! - цепляет его за локоть старший, – Мы позже с тобой поговорим, хорошо? 

Эти слова звучали скорее запоздалым утешением, чем обещанием наставления. Никакие речи здесь не смогли загладить вину, что теперь всякий раз будет следовать напоминанием о предательстве, стоит лишь вновь встретить покрасневшие от подступающих слёз глаза друга, которыми он наградил и сейчас. 

– Не имею желания.. Б-больше. Спасибо, - процедил Ги Хёк, срываясь в хлопке дверью за собой. 

Окончательная и бесповоротная капитуляция, забравшая за собой весь живительный воздух из комнаты на гнёт молчания, тяжёлым кашлем отпускаемого к напутствию. 

– Чтож.. прошу прощение за беспокойство, - очертил и свой уход дежурной репликой Ли. Он не надеялся на облегчение, какого не был лишён ловлей к себе короткого взгляда, он желал поскорее скрыться в коридоре, пронося крест бремени в одиночку, – Отдыхай... Чон У.

Короткий щелчок и следом отпускается вдох на выход из оцепенения. В голове осколками отсмотренного отражались сцены только что развернувшегося действа. Упреки, брошенные в запале, отголоски чужой боли и отчаяния – всё складываясь в хаотичную мозаику, лишённую смысла и гармонии. 

Он силился ухватиться хоть что-то, что могло бы ему разобраться в происходящем, но всё тщетно. Лишь нечеловеческий тембр заволок его внимание. 

"Смышлёный этот малыш, но такой жалкий.. Уверен, что хочешь прослыть похожим сценарием..?" - ласкает слух возобновлённая мелодия адского владыки, вновь будто стремясь усыпить его бдительность. 

– Выйди из моей головы, - шикает Чон У. Его голос надломлен желанием оттеснить чужеродного из личного пространства. 

– Хорошо... - колокольным звоном похоронной процессии возвышается над ним тёмный силуэт, сотканный из греха и теней в подчинение света, что мягко обволакивал правую сторону его лица. Изваяние из мрамора застывшей надменности в подчеркнуто резких линиях скул и морозным блеском в глазах. 

– Какого чёрта, Мун Джо? С каких пор ты лезешь в мою голову без спроса? С чего вдруг понадобилось пресекать свободу, какую всегда мне давал? - сплёвывает каждый из вопросов тот, подскочив с места. 

Ярость клокочет в груди отчаянной птицей в клетке. Презрение к дьяволу ощутимо в каждом брошенном взгляде на утверждение его присутствия, чтобы иметь возможность отразить попытки коварного вторжения на запрещённую ему территорию. Юн чувствует себя осквернённым и в то же время отвергнутым в обещаниях, будто его лишили не столько свободы, сколько достоинства. 

– Мне было интересно узнать, что ты чувствуешь.. Как глубоко поник ты в благах, который я тебе преподнёс, – фальшивой заботой струится речь на сокрытие хищнического интереса. 

– И как, проверил? - хрипит творец, – Доволен? 

Тот кивает. Его глаза – два черных омута, с отблеском адского пламени на разливе винных узоров поверх радужки, рассматривали должника с нескрываемым обожанием. Чон У был его творением, его шедевром, вылепленным из слабости и боли. И сейчас, наблюдая за его агонией, Мун Джо испытывал нечто, похожее на извращенную гордость. 

– Злишься? - вопрос прозвучал скорее констатацией факта, чем искреннее любопытство. 

– Ты подчинил меня своей воле, Мун Джо! И думаешь я спокойно закрою глаза на это? - слова глухим ударом молота по наковальне отчаяния разили с уст.

– Не думаю, знаю. Вы, люди... - лукавый осёкся в тонкой усмешке, – Всегда цените только в момент потери..

– Я не позволю тебе управлять мной. Я и сам справлюсь, слышишь?! 

– Гордыня - первый шаг к падению, Чон У.. Я поселил её в твоём сердце, чтобы ответить на все твои просьбы.. - тон Со проникает в самую суть слов, – В каждом твоем успехе есть моя рука. Я был здесь, когда ты терял надежду, когда мир отвернулся от тебя. Подарил тебе силу, на которую даже не смел надеяться. Но эта сила.. Требует уважения. 

– И это ты говоришь мне? Про уважение? Когда сам им пренебрёг? - стремится парень с берега к пучине кипящих эмоций. Больше он не намерен молчать, а готов бороться, даже если это будет стоить ему жизни, – В гробу я видел такое уважение! Там же и такую помощь. Не нужно мне это, понял? Оставь меня. 

– Юн Чон У стал самостоятельным...? - произносит Мун Джо с сардонической улыбкой. Насмехается над его наивностью, – Прекрасно. Но у всего есть цена, милый. И я всегда буду рад напомнить тебе о плате за мою щедрость..

– Уходи!..