протеже дьявола | ч.10

– Мы... можем поговорить? - едва связываются три слова в признании за стойкой былого коллеги. 

Томный вздох последовал тут же. Поддавшись сдержанной прихоти обстоятельств, Ги Хёк откликнулся на зов к беседе столь неохотно, что даже лёгкое напряжение в его рухнувших плечах стало явным признаком внутреннего противоборства. Очевидно, долгие годы, проведённые ранее в роскоши на ряду с важными фигурантами литературы, научили его безукоризненной дистанции в людных местах, не позволяя даже малейшему порыву чувств вторгаться в разум сверх положенного сценария. Однако, вопреки вызубренной манере, категоричного отказа от него не последовало, а значит ещё теплилась надежда на плодотворный дискусс.

– Сок Юн, подменишь, - стягивает с себя передник мужчина, тем самым временно перекладывая попечение пиршества на ропотного помощника, – Ристретто могу забрать?

– Да, я на подносе оставил. И твой тоже, хён. Тот, что с плиткой тёмного шоколада, - отзывается юноша, растерянно водя носом над фарфором, желая заметить упущенную деталь в приготовлениях прежде, чем напарник заберёт заказ, – Точно.. Вода ещё, сейчас, подожди, не уноси!

Ю на это только качает головой, разминая затёкшую шею, да хмурится, в некой капризе сложенного "побыстрее" подгоняя суетливые перемещения медноволосого подле себя. Глаза его строгие, предельно внимательные, походил чем-то на дозорного, не пропускающего ни малейшего дрожания в движениях ассистента, даже когда потребовалось сместиться в рассматриваемом объекте. 

– Чон У, - окликает он гостя. Его рука расслабленно и по-хозяйски очертила линию щёлкнувшим пальцем в сторону, – Жди там.

И названый последовал жесту. Неспешно, растянутым шагом Юн сдвинулся к указанному столику, где потёртая обивка старого кресла приняла его вес с согласным скрипом обещанного укрытия. Вмявшись в кожаную спинку, творец прижал руки скрещено к груди, заметно дрожа от невидимой влажности накрапывающих минут ожидания. Щурится, моргает, задерживает иногда веки на сжиме, позже обтекая уставшим взглядом тёмные зарубки привычных спутников с углов помещения. Он хочет отыскать в чёрных силуэтах прежнюю опору, но распознаёт лишь очертания собственной неуверенности, праведно ведающие о почтении старых законов тщеславия.  

"Не открывай, утаи честь.. Молчи.. Выстань свои помыслы и станешь смешон.." - в шёпоте теней слышалось нетерпение, насмешка, и укор – редкий сплав, что ломит душу прежде, чем та потребно откроется в извлечение милости. 

Голова молодого шла кругом. На зацикленной пластинке о недостойности назревающих высказываний, его внимание вновь упёрлось в точёную фигуру. Ю Ги Хёк – совершенно вылепленный аристократ, занял пространственную симметрию напротив, без лишней жестовости пододвигая к нему стакан воды и чашку свежесмолотого настоя – обета понимания в разделённом вкусе из одного источника: крепкого, с плотной коркой крема и едва заметными струйками пара, устремляющимися вверх лентовидными спиралями. В том немом обмене не было требования или призыва, только залёгшая тесёмка предложения: я готов тебя слушать. 

– А ты всё такой же... Гордый, - рвёт поволоку молчания голос Чон У, ещё немного качаясь в неувесье, – Не без основания говорят: после твоего ухода свита потеряла своё огниво. Угасло пламя, что верстало утраченное братство... И это правда.

– Что не могу сказать о тебе, - проскользнуло меж губ лениво отклонившегося. Собеседник медленно, почти не проявляя лишних движений, поднял чашку с густым маревом, поддерживающим в воздухе терпкий запах робустовых зёрен. Горячий пар обдавал кожу, щекотя кислинкой ноздри, от которого пьющий немного морщится, подкрепляясь хмыком своеобразного подыгрывания, чтобы звучать, как и прежде, с вызовом, – Пришёл прощение просить?

Младший повёл плечом. Вопрос тонкой стрелой дробил завесу самомнения, однако столь изящное по памяти прикосновение не противило дух. Жизненные реки этих двух вновь пересеклись с противоположных берегов, что в следствии должно, и принималось исключительно с благоговением:

– В каком-то смысле, да..

– Так и думал, - едва уловимо усмехнулся Ги Хёк, пропуская в зримое поле знакомый интерьер, пока вдруг не замер, сознательно рвясь от неверия в услышанное, – Подожди, что?..

Брови – жадные к знанию хищники – сдвинулись к середине его лба, внимая контуры своего визави: искусанные губы, перескакивающие пальцы, что беспокойно теребили край стола, да лишённый дерзновения взор, теперь заостряющийся в глади дубовых стен, – вся эта картина, переплетённая между паузами, говорила о бессознательном ритуале переживания. Моменте, где искренность мечтала вырваться наружу, но продолжала только больше наматывать на себя петлю страха. Будто бы товарищ по перу стоял на пороге больших перемен, со скрипом зубов принимая запечатанность заднего шага. А может.. так и есть?

– Я виноват, - давит слога брюнет, что пульсировали от незатянутой раны на сердце, – С нашей последней ссоры не ты один носишь груз..

– Чужое на свой счёт я не беру, и обременения не чувствую, - по нотам напряжённой мимики сорвалось цоканье того – неизменная решимость упрямой вязью держала любое слово на весу, вычесывая эмоциональные плевки вздёрнутым подбородком. 

– А я всё время думал.. Думал о том, что ты сказал тогда. И знаешь.. - изречение лилось по сходству с исповедальным кличем, – Мы действительно похожи с тобой, Ги Хёк, оба разбившиеся о камни собственных амбиций, только ты можешь обрести покой, а я.. вряд-ли имею право его возжелать даже из могилы. 

– На жалость давить удумал? ‐ тон гордеца рублён и сух с высоты непоколебимой выдержки, – Чон У, мне всё равно. Если считаешь, что твоё раскаяние изменит моё к тебе отношение..

– Я не требую понять меня, - прерывает его парень поднятой рукой, – Оставайся честным в своём впечатлении. Нравится мне в тебе это. Ты всегда говорил так, как думаешь. Тебе не нужен был повод в виде новой звезды, чтобы отвернуться от меня, ибо всегда был против. С самого начала ненавидел. И ты был прав в своей антипатии. Всё, чего я достиг, может и имеет значение, только ничего достойного гордости во всех этих лаврах нет!

– Ну и идиот, - хлёстко отозвался Ю, поправляя ворот рубашки в поддержание себе вида благородного арбитра, – На твоём месте лучше бы жил кто угодно, а ты, будучи на вершине, имея все блага и общественные почести всё равно остаёшься ненасытным. 

– Дело не в этом..

– Тогда в чём? Объясни мне. 

Юн вдруг охладил живую струю своего высказывания. Его язык, томимый нескончаемой борьбой между стремлениями отнять тяжкий груз и сберечь некоторую тень ореола, вцепился в подступы речи, дабы не пролить крамолу, что навечно запятнала бы остаток уважения со стороны противника.

Безусловно, само по себе замедление речи уже было немым признанием вины, как минимум в сокрытии чего-то аморального, раз не могло быть вынесено на слух, однако, быть может стоило всё же поделиться этим и освободиться от бремени? Позволить правде о сделке с дьяволом всплыть на поверхность немоты? Признать в конец приложенную руку к перу, поглотившую литераторов?.. Или же.. всё-таки необходимо остаться в безмолвности, сродни надгробной плите для тех воспоминаний, что всегда искали возможности разделиться в понимании?

Верно. Так нужно. Молчать. Обнажив тайное до боли, существует риск отчинить створку той двери, которую лучше всего держать строго запертой под амбарным замком. Надёжнее будто бы держаться бетонной кладки, отрицая намерения её разрушить, ведь Ги Хёк, ведомый прежними укусами несправедливых сравнений, вряд ли пожелает напиваться чужими откровениями – слишком жестоко, слишком прямо, чересчур тяжело для того, кто привык видеть перед собой заклятого врага, затмевающего в блеске славы и одобрений публики. С ним полагается вести диалог иначе, возможно только немного затрагивая суть.

– Не я должен был заслужить почтение Со Мана в наследии, - убеждает молодой, – Подобное признание и честь литературной палаты надлежало быть твоим..

– Что ведомо Со Маном никому неизвестно, - театрально разводит руками другой, – Коль прядь судьбы правит твоё имя в претендентах – не берусь спорить, значит ты и продолжишь. Мне, повторяю, пле-вать.

– Вы были друзьями, мне это известно! - прицеливается в гласности Чон У, отнимая возражению пространство на спуске, – Со Ман отзывался о тебе именно так, не иначе. Да и видел я тебя на церемонии прощания. Если тебе было так уж всё равно на всё происходящее – не явился бы вовсе!

– Я пришёл туда только ради Со Мана. И мои взаимоотношения с ним – не твоего ума дело, - тут же уклоняется под мантию холодного достоинства мужчина. Вот оно – задето слабое место. Потеря была для него ещё слишком свежа, а желание оградить близкого от постороннего интереса – почти свято.

– А если бы знал убийцу?.. - спрос близится дальше к сердцевине, где должен был разгореться огонь мятежа, – Не отомстил бы?

И бывший представитель элиты сжимает губы, распрямляет ладонью складки сукна, как бы стирая с себя кляксу любопытства, пробивающееся к нему насквозь грубой настойчивостью соперника. Он не злоупотреблял соблазном возмездия, хранил в душе непреклонное отвращение к участию в акте кровавой расправы, будто в глубокой, почти набожной омерзительности осознавал маргинальность такого пути. Зачем искать смерти в мщении, когда можно сохранить себя нетленным в памяти, не запятнанным ни вендеттой, ни пеплом превратностей. 

– Я не стал бы марать руки, - прозвучал укорительный отблеск, немного треснувший по швам надежды лишь в небесную кару, – Но не исключаю, смерти виновного хотел бы. Так к чему вопрос?

– Ждал, что ты спросишь.. - Юн медленно уронил локти на стол. Глухой стук разнёсся по помещению в рифму трагедии, вмещающей всю мрачную неизбежность постепенно выкладываемого, – Я знаю, кто причастен к смерти Со Мана и других наших соратников. Я хочу лично с этим разобраться. Потому, могу ли я рассчитывать на то, что ты мне дашь свой пистолет? Известно каждому в свите, что на твоём счету много дуэлей, и всякий раз порох достигал нужной цели. Хочу чтобы в этот раз он настиг этого мерзавца. 

– И какой мне.. с этого прок? - скользит в ответе коллега, испытывая попытку скрыть горькое послевкусие, являющееся при каждом упоминании смерти друга, – С чего бы мне помогать?

– Ты займёшь моё место, - пауза, осязаемая подобно замерзшей росе на краю листа. Время затаило дыхание. Только флегматичный глоток, украдкой взятый из сосуда, нарушил неподвижность момента, – Ты продолжишь дело Со Мана вместо меня. Мои руки будут утоплены в крови, а потому я не смогу нести с честью его имя, но сможешь ты. Ведь, как известно, ты всегда был сердцем этого места. Со Ман разумом, а ты душой..

Но Ги Хёк смеётся, явно позабавленный подобным предложением. 

– Ловко придумано, нечего сказать. Убьёшь ты, а подставишь меня, - камертон на низко выставленной октаве подозрения струится с уст, – Пистолет же мой. 

– Так ли это важно в гибели того, кто отнял жизнь у твоего друга? Я предлагаю тебе искупить боль, я умертвлю его! - надрывается талант в сумасбродном, почти молитвенном обещании – вполне свойственная реакция для лишившегося последних опор.

– Тебе оно зачем? - только и перекладывает свой взгляд темноволосый с явным отпечатком скепсиса.

– Со Ман – мой дядя, - глаза Чон У наполняются влагой, произнесённое неприятно сжимает горло до болезненного щемления связок, – И я хочу отомстить за него, чтобы... как и ты, не потерять его напрасно. Я едва узнал его.. и тут же потерял, Ги Хёк..

– И мне должно быть жаль?

Вопрос – удар в под дых. Ядовитая разница в восприятии боли наливалась сухой усмешкой, в кой не следовало ни утешения, ни уж тем более сочувствия, только ледяное отстранение, воздвигшее стену между беседующими в подъём старшего из-за стола. Ю демонстративно отряхивал руки, не желая пачкать собственную нераскаянную совесть участием в грязных делах. Губы его поджимались, быть может в подборе прощания, или чего-то исправно-сглаживающего разветвлению их дорог, но взгляд уже давно выдавал истинное – уйти, покончить с исповедальным, как и всегда, без объяснений, но с тяжёлым отпечатком подчёркнутого одиночества для просящего. И первый шаг в подтверждение того намерения точным скоком каблука прорезал слух по направлению к коморке. Коллега отдалялся без оборота головы, да и скрылся в тени за считанные секунды, невозможным представляя попытки поймать его за ткань. 

– Ну и иди к чёрту, ханжа рафированный, - намётками пасквиля обтачивался за зубами контактный разрыв. 

Подтерёв рукавом непрошенные слёзы, Чон У осушил свою долю зернового напитка. Без кривизны, до дна, едва цокая языком от крепости, отчего руку сдвигает к стакану с водой – тому совестливому инею, что мог бы очистить гортань, но вместо распития, он отказано опрокинул к полу гранёный сосуд. Стекло с лязгом по замершему оркестру рассыпалось у ног, маленькой пирушкой против болтовни трогая площадь гостевого внимания. И посетители тотчас скосили к нему взоры, сопровождая зрелище внеочередной дерзости гневливым шёпотком между собой: Возмутительно! Моветон! Только вся эта панорама сердчавых укоризн к удивлению не будила в виновнике смущённых чувств, напротив, облизывало самолюбие, ублажало его тень, испиливаясь маской наслаждения в слегка приподнятых бровях. 

Не дожидаясь, пока действие достигнет нужной остроты, брюнет отпружинил от диванчика и двинулся к выходу, уже думая подступиться растворению в мертвечине ночных улиц, да крепкая рука препятственно осела ему на плечо, разворачивая в братское тепло хлопком по объятой спине. Грубая, но в тоже время спасающая теснота прикосновения настигла хрипотою у ушей. Ги Хёк держал плотно, ловко скрывая металлический предмет под складкой распахнутого пальто младшего. Движение молниеносно, без театральности, но с жёсткостью, какую дают долгие годы отказного тремора в пальцах. 

– Возьми, - шаркнул мужчина односложием присяги на кровавую волю.

– Даже здесь держишь его поблизости? - творец выронил ладонь навстречу прикладу, находя в облизывающем холоде крепкую опору.

– Приходится, - хмыкает тот, заметно посерьёзнев в отстранении, – Убьёшь – в долгу не останусь.

– И не останешься, - Юн окинул взглядом притон, сниженной тембраликой щадя уши и без того встревоженных слушателей, – Если убью – отнеси мою книгу в издательство. Пускай моё имя будет омрачено, но я хочу дать напутствие.

И интеллигент в ответ только усмехается:

– Если это означает стать посыльным твоего итогового ропота в литературе – с радостью. Не могу не принести добрую весть. 

.......

Ночь предстала томлённой тишиной. Тусклый огарок керосина, подобно караульному на пороге в склеп, трескал желтоватыми лучами к побелке стен. Его блик был совсем незначителен и жалок, не согревал ни угла, ни души, лишь придавал предметам убого обставленной спальни вид выцветших реликвий, и то со стыдом, чуждый когда-либо здесь присутствующему уюту на побег от социума. Такая гробница, в контрасте света и тени, сплетала собой строчки псалмы, где Чон У выступал её единственным живым воспевальцем, внимательно рассматривающим в бормотании измазанные пальцы.

Липкие чернила на них он запечатывал платком – вымоченной в ланолине тряпицей, в чей складке перехватывал и ружейный ствол, что бы так, единой связкой с не замоленными грехами, промазать маслом гладкую поверхность. При этом брюнет не торопился, с обрядной мерностью прочёсывал пистóль до алюминиевого лоска, пока взором исподлобья то и дело подтягивался к рабочему месту. Стол, подставленный от него справа у подоконника, явился ему самодостаточным пейзажем: стопки рукописей с полужёсткими страницами, что раскинулись по крови мыслей, комочки черновиков, какие не удалось спасти стройной линией повествования, и перо, отведённое по завершению к краю письменности – всё хранило в себе тёплую ноту наставлений и угроз, результат последних трудов..

И было в том прикладном беспорядке что-то трогательное, пленно евангельское, преображённое скромным изложением на два десятка листов, отчего нельзя было отвести внимание без причины, только по чуткой, рефлекторной тяге, накренившей голову смотрящего к зеркалу перед собой, притом так размеренно и скупо, авось и не было чему удивляться.. 

Только вот в отражении любая мелочность на физиономии пророка притеснялась к трагичной ясности, представляя свою, "идеальную" карту истощения: тонко лежащая в оттенке неживой белизны кожа, рассечённый беспокойством лоб, ссохшиеся от слёз глаза и впалые щеки – вся его материя не выдерживала прежней осанки, представляя потому не совсем приятный вид. Но вопреки сглоченному отвращению, талант продолжал изучать измученный лик, мысленно мял его черты, окуривая воспоминаниями былой радости, и чем тщательнее, тем увереннее сближался с предчувствием – не совсем телесным, скорее напряжённым, проскальзывающим холодком из прощелины оконного затвора, чтобы въесться в кости до их окончательного остывания. 

....

Явился он – Мун Джо, списанный углём с древней иконы дьявол, что проступал к челу покаяния от левого плеча. Его наружность лишь плотью с отсутствующей симметрией намекала на человеческое, тогда как сутью значительно превосходил смертную оболочку – архетип стража тьмы, что не толкает и не бьёт, только морочно обволакивает ручные щитки. Два его пальца – тонких и безвесных, как напоминание о власти – прикладывались к писательской шее, к тому месту, где мелкой стрункой пульсирует жизнь. И прикосновение то обманчиво-нежно, с железной настойчивостью, сродни богослужебному жесту, в кой священник, скорбно понижая очи, ощупывает жилы умирающего, дабы сведать настал ли час прощанья или пока ещё мнит падшему спасением.

– Ну здравствуй... Князь Преисподней.. - облекаясь в форму почти карикатурного приветствия, прозвучала томная мастеру аллюзия – та самая, почти невидимая в своём изяществе неспешность, с кой прибрался в карман брюк батистовый лоскут. 

– К чему эта степенность? - лишённый тембра и места, сплетался чужеродный бас, насквозь пропитанный скукой целой вечности, – Что? Уже и не рад мне?

– Отнюдь.. Ты ведь – яд, что проник в мою душу, как я могу быть не рад отравлению им?! - вращает оружие Чон У перед глазами, ловя в плоскости отсвет гаснущего дня. 

В его риторике не было вопроса, всего-то константа давно свершившегося факта, признание в симбиозе, более прочном, чем любая земная связь.

– Пока все дети питали сладостные амброзии юности и негу счастья от души, я с самого детства даже с её наличием нёс на неокрепших плечах бремя слыть твоим продолжением.. Да, вероятно я должен благодарить тебя? За силу, кой страшилось святство, за несчастье, коршуном выклевавшее родных.. Ах нет! За сделку.. заключённую тогда в обмен на последнюю частичку света! Она-то, надо полагать, уж слишком портила безупречную гармонию твоих вековых созиданий, верно? - с пропускной трещиной чёрной желчи прикладывался молодой к решению, – Ты – мой кошмар, Мун Джо. Подлая пружина, что привела к смерти самых близких мне людей. Ты – исток творимого бесчинства, зло, требующее искоренения! И если остановить вершение твоих игр я могу только отобрав главное оружие – я готов. Я убью себя.

– Всякий, кто высоко носит перо, не в силах распознать, где именно оно царапает кожу.. - таяла в кантиленности дьявольская течь, – Ты принимаешь мои изречения за муку, когда сам выбрал путь, мостящийся к трагедии. Я же создавал пространство, где желаемое тобой стало возможно..

– Вот как? Хочешь сложить грехи на мои плечи? Только не ты ли заставил мою душу дрогнуть и пасть к твоим ногам, не ты ли вложил в мою ладонь клинок возмездия над родным дядей и коллегами? Не ты ли на глазах свиты умертвил господина Пака? - каплями расплавленного свинца обжигался творец. Его упрёки топили последний слой вежливости, ослеплено неся в поток разоблачения, – Если не ты – то кто? Говори, дьявол! Кто несёт ответственность за всё пролитое?

– Ты, Чон У...

И тот обомлел. Вздох, рваный и сухой, вратился в него неожиданно, теребя глотку отвесью больного кашля – более сурового, исколото правдивого, служащего свидетельством того, как разлитое осознание, заставляет тело отвечать. Каяться. 

– Ты можешь отвергнуть меня, но не можешь отрицать себя... Свои амбиции, желания, страх быть непризнанным и отвергнутым – именно они привели тебя ко мне. Твоими руками всколочена та ядовитая закваска, что взрастила чужую зависть, низвела до агонии близких, а ныне вылилась, увы, и в твою личную драму, - тешно задевает спину парня Со, загоняя ржавый гвоздь истины в крышку гроба, – Безусловно, для твоего разума, ищущего оправданий, удобнее винить во всём меня... Но зло ведь никогда не берётся извне, не так ли? Оно пробуждается внутри.. Так подумай.. кто действительно злодей в этой истории..?

...

– Дописал?.. - иудейным касанием очерчивал губами полотно своего "творения" лукавый, утверждая близостью над щекой тернистую просеку скорби и искупления. 

– Только что.. - выдыхает брюнет с угловатой улыбкой, – Не скажешь спасибо?..

Но вместо чаемого хора, внемлющего крушению, комната отозвалась угрюмым безмолвием, сосредоточившимся единством фигуры в глубине литейного стекла. В нём, мёрзлом и неумолимом, как взгляд бездушного истязателя, творец держался литургического обрядова совершенно одиноким грешником, обречённым при всенародной любви на высший суд в зияющей пустоте зала – проигранный фарс без послух, кой лишь Сатана мог возвести в абсолют, с ледяной решимостью отмечаясь стальным венцом у височной доли писца.

Перст Юна, закалённый давней привычкой к нажиму пера, к тому калиброванному усилию, что полагается для постановки точки, на сей раз не изведал ни тени сомнения. Даже когда дух, силясь уцепиться за предсмертное раскаяние, швырнул в грудь жалостливый грудинный спазм – курс его руки не сменился: сжал курок, да свёл затёртый спор однократным механическим спуском.

Выстрел разрезал слух. Дробь, пущенная в упор ударом бича по мрамору, вынесла безапелляционный аргумент, рассудивший все земные странствия глухим, дымящимся отверстием в теле. Оттуда, из проломленного храма черепной коробки, – сей неприкосновенной цитадели мыслей, – струёй опрокинутой чернильницы хлынули багровые реки. Они сплетались причудливыми тенётами по складкам костюма, впитываясь в серый прах бытия, дабы увековечить на нём ужасающую грамоту саморазрушения.

Он умер так, как жил: строго, почти церемониально. И смерть его не заявляла прав на сенсацию, не требовала скупых заголовков и рёва толпы – она предпочла быть эпилогом, незаметно приписанным к темени ни столько провалом, сколько кульминацией грандиозного представления, разыгранного для единственного зрителя – самого себя. Испив до дна чашу, полную горечи признания и тщеты невоплощённых мечтаний о похвале, Чон У смог обрести недостающий финал в неподвижной тяжести револьвера, ровно, как и в шорохе бумаг, ибо всё великое в двадцатом веке отмеряется далеко не только исполненным выстрелом, но и листом, запечатанным в конверт за минуту до своего конца..

– "Протеже дьявола?" - прочитывает рукопись сотрудница издательства, пропуская в обзор бледные страницы, – Автобиографический труд Господина Юна..

– Верно, - голос Ги Хёка лёг подтверждением, будто бы и не вручал таинственное письмо, заверенное нечестивой печатью, – Эта книга – последняя воля звёздного творца, и вы сделаете всё возможное, чтобы она вышла в свет. 

– При всём уважении к вашему коллеге и золотому кругу писателей.. Однако.. - девушка бёрт остановку, старается набраться благоразумных слов, не желая очевидно рисковать общественным осуждением за волю покойного, – Возможно ли это учитывая обстоятельства его смерти? Ведь он наложил на себя руки.. такое освещать.. не положено, вы поймите... Только если..

– Если что? - почти что допрашивает интеллигент писательского двора.

– Если за него есть кому поручиться. Тогда возможно издательство закроет глаза.. - рвётся женский голосок с осторожностью посыпанной соли на поданный хлеб, – В качестве рецензатора должно быть уважаемое и высоко значимое лицо в литературе, к чьему слову никогда не питали сомнений. 

– У меня есть такой на примете. Записывайте? Ю... Ги.. Хёк, - по слогам чеканит собственное имя мужчина, смазывая передачу кровью блёсткой репутации, – Я лично ручаюсь за этот труд..

– Хорошо, Господин Ю, - откладывает карандаш молодая, сдувая лишнюю стружку, – Я дам вам известие по публикации, благодарю. 

– И вам всего.. доброго.

-----

Дьявол – не образ из рогов и копыт; это поворот языка, кой глаголит вашу же ошибку в тысячу и одну интонацию соблазна; поступок, что возвращается к вам с удвоенным эхом злоупотреблённой молитвы. И повторяет он лишь то, чему вы когда-либо позволили стать законом. Разрешите лжи единожды соскочить с уст – так она откроет канал для целой её цивилизации. Не придадите значения одной несправедливость – так двери спасительной обители впустят цепочку новых её притязаний. И все прижившиеся бесы подобно верным ученикам обучатся вашим слабостям, чтобы позже действовать от вашего имени, писать вашим же почерком. 

Тьма, видите ли, не приходит внезапно: она, как прилив – сперва мостит берег, а затем, дав ей только повод, поднимет море.. Захочешь узнать, когда именно вода стала выше колен, как будешь погружён ею уже с головой.. 

Потому не ищите монстра под кроватью или искусителя в книжках городской библиотеки, ищите лукаву в себе: в тихой сделке с совестью, в предательстве добродетеля, милом уступке, прикрытым когда-то старой маской "необходимости". Склоняйтесь к себе с суровой лаской.. Любите себя, но трудитесь; берегите сердце, но не подбирайте в нём объяснения. Вы не в ответе за мир вокруг вас.., но отвечаете за тот угол, где поставили свой очаг..

На этой мысли я – Юн Чон У, Со Мун Джо? Прошу простить, Дьявол. Так привычнее. Прощаясь с вами, не упрекаю вас.. и сам видел, как выстраданная из собственного духа тень принимала образ моих слов; как подражала она моим оправданиям, становясь в следствии богаче на власть.. Оттого и написал я эту книгу, чтобы помнили – всегда есть в вас один, кто знает старые мелодии падений.. Его не изгнать, не приручить. Он просто.. Есть. Это я. Потому коль услышите знакомый шёпот и узнаете его за своим, не удивляйтесь. Я рядом.. Всегда в вас самих. Иногда тих, но могу стать громче, только позовите, чтоб мне нашлось чем скрасить ваш вечер, или целую вечность.. 

И раз вы читаете это, значит мой славный протеже всё-таки довёл эти сведения до издательства.. 

Хм.. Чтож.. Спасибо тебе.. Ги Хёк.