простите пожалуйста

_____

. . они сидят на кухне, на той самой старой кухне, где обои давно уже пожелтели от времени и от сигаретного дыма, где на подоконнике стоит засохший кактус, которого они оба вечно забывали поливать, и где ночник в виде гитары, подаренный когда-то кем-то на восемнадцатилетие, тускло мигает жёлтым светом, будто пытается подать сигнал сос, но не может, потому что лампочка перегорела наполовину и теперь только напоминает о том, что время идёт, а некоторые вещи чинить уже бесполезно.

андрей сидит на табуретке, вжавшись спиной в холодную стену, потому что только так он может чувствовать хоть какую-то опору под собой, но внутри всё равно всё дрожит, как желе на витрине старого магазина, и он не может понять, почему здесь так тихо, почему часы не тикают и почему за окном не летают птицы, хотя окно открыто настежь и ветер колышет тюль, такую старую тюль, которую его бабушка повесила ещё в девяностых, и федорович смотрит на букера, который сидит напротив на подоконнике, свесив одну ногу вниз, и спокойно помешивает ложечкой чай в кружке, причём в той самой кружке с отбитой ручкой, которую они нашли когда-то на помойке и решили, что она идеально подходит для ночных посиделок.

— федь, — говорит светловолосый, и голос его звучит так, будто он пытается кричать сквозь вату, которую ему напихали в горло, — федь, ты куда пропал вообще, мы же должны были свести трек вчера, я тебе двадцать сообщений написал, а ты даже не прочитал, прикинь, я сидел и ждал как дурак, а ты молчал, и я звонил тебе раз десять, и гудки шли, но никто не брал трубку, ты хоть понимаешь, как это бесит, когда человек просто исчезает и даже не предупреждает, типа я сижу, перебираю сэмплы, а тебя нет, и я думаю, может, я что-то не так сделал, может, обидел тебя чем-то, может, ты злишься, но ты никогда не злился подолгу, ты же знаешь, я не умею гадать, я просто туплю и жду, а ты берёшь и пропадаешь, как будто тебя вообще не существовало!

игнатьев смотрит на него своими тёплыми глазами, в которых нет никакой тревоги, только спокойствие, такое глубокое и тёмное, и улыбается чуть-чуть, только уголками губ, и качает головой, будто пирокинезис сказал какую-то смешную глупость, и отвечает тихо-тихо, так что каждое слово словно обёрнуто в вату, но блондин всё равно слышит его отчётливо, потому что в этой кухне, наверное, особая акустика, или потому что тут вообще ничего не отвлекает, только ночник мигает, только тюль колышется:

— андрюх, да ты чего, я здесь, никуда я не пропадал, просто чай пил и смотрел на облака, они сегодня такие плыли, знаешь, как медленные поезда, и я думал о том, что мы с тобой давно не писали просто так, не для альбома, не для выступлений, а просто потому, что хочется, помнишь, как в шестнадцать лет мы сидели на лавочке у твоего дома и придумывали рифмы про мусоровозы и про брошенных собак, и нам было так легко, потому что никто не ждал от нас ничего, кроме правды, а сейчас ты сидишь такой напряжённый, будто на сцене перед тысячью людей, хотя перед тобой только я и эта кружка с отбитой ручкой, расслабься, брат, всё хорошо. .

. . и федорович сначала просто хлопает глазами, потому что слова букера звучат так правильно, так ласково, но в то же время так бессмысленно, потому что как может быть всё хорошо, если светловолосый помнит, как стоял у больничной палаты и не мог войти внутрь, потому что ноги приросли к полу, а руки тряслись так сильно, что он уронил телефон и разбил экран вдребезги, и осколки разлетелись по белому кафелю, и он помнит, как медсестра с уставшими глазами сказала ему что-то про реанимацию и про то, что надежды мало, а он тогда не поверил, потому что федя не мог просто так взять и уйти, ведь они договаривались записать ещё пять альбомов, и съездить в тур по маленьким городам, где их никто не знает, и просто выпить пива на крыше в день, когда пойдёт первый снег, они же договаривались, значит, это всё какой-то дурацкий сон, и сейчас андрей проснётся, и фёдор будет сидеть на подоконнике, смеяться над его испуганным лицом и говорить, что это была шутка, просто шутка, но пиро не просыпается, а букер продолжает спокойно пить чай, и от этого спокойствия федоровича начинает трясти, потому что как можно быть таким спокойным, когда везде боль, когда в груди у андрея живёт какой-то огромный ком, который не выкашлять и не проглотить, и этот ком растёт с каждой секундой, и блондин чувствует, что сейчас либо заорёт, либо разобьёт что-нибудь, либо просто упадёт на пол и свернётся калачиком, как маленький испуганный зверёк. .

— федь, — пирокинезис сжимает край табуретки так, что костяшки белеют, и голос его срывается на хрип, — федь, да ты понимаешь ли, что я не спал три ночи, потому что боялся закрыть глаза и увидеть то, что я видел, я не хочу это вспоминать! . . федь, там была машина и эта дурацкая мокрая дорога, и ты... ты просто лежал на асфальте, и фара светила тебе прямо в лицо, и я не мог подойти, понимаешь, не мог, потому что если бы я подошёл и увидел, что твои глаза смотрят в никуда, я бы просто умер на месте, я бы лёг рядом и сказал, забирайте и меня, потому что какой смысл делать музыку, если не с кем её делать, какой смысл придумывать рифмы, если некому их потом прочитать и сказать,. . «это дерьмо, андрюха, переделывай первый куплет!»

и тут кудрявый ставит кружку на подоконник, и на секунду андрею кажется, что сейчас он нахмурится, или скажет что-то важное, или хотя бы просто посмотрит на него по-человечески, с жалостью или с болью, но нет, федя просто наклоняет голову набок, как делает щенок, когда слышит непонятный звук, и улыбается снова, мягко и тепло, и протягивает руку, чтобы дотронуться до пиро, но блондин чувствует только лёгкий ветерок, а не настоящее прикосновение, и понимает что-то важное, но отгоняет эту мысль прочь, потому что она слишком страшная.

— слушай, — говорит он очень спокойно и чуть нараспев, будто читает старые стихи, которые помнит с детства, — зачем ты мучаешь себя тем, чего нет, я же здесь, видишь, сижу перед тобой, чай пью, и даже могу тебе налить, если хочешь, а про ту дорогу ты просто ошибся, может, ты смотрел какой-то фильм грустный или читал новости, они сейчас такие, что волосы дыбом встают, но я-то здесь, я никуда не уходил и не собираюсь, так что лучше расскажи, что ты там написал за эти дни, я скучал по твоим строчкам, ты же знаешь. у тебя получаются самые честные рифмы, когда ты злишься или когда тебе очень грустно, а сейчас ты выглядишь так, будто внутри тебя целый океан, который вот-вот выплеснется, так давай, не держи в себе, выплесни, я послушаю, потому что для того я и здесь, чтобы слушать.

светловолосый закрывает лицо руками, потому что больше не может смотреть на эти спокойные глаза, на эту мягкую улыбку, на эту руку, которая не может его коснуться по-настоящему, и плечи его начинают трястись, и он не знает, плачет ли он или его просто колотит от злости, потому что букер говорит такие правильные слова, но не слышит самого главного — что его больше нет, что он остался только здесь, на этой старой кухне, в этом дурацком сне, который никак не закончится, а за окном уже начинает светать, и тюль колышется сильнее, будто кто-то открыл дверь, и андрей чувствует, как воздух становится холоднее, и понимает, что сейчас что-то случится, что фёдор начнёт исчезать, или таять, или просто скажет «пока» и уйдёт, и фёдорович тут же срывает руки с лица.

— . . федь, не уходи! слышишь? не уходи сейчас, я не закончил, я ещё не сказал тебе самое важное, я должен был сказать это давно, ещё на той крыше, когда мы смотрели на закат и ты смеялся над моими дурацкими шутками, я должен был сказать, что ты лучшее, что случалось со мной в этой жизни, лучше всех этих битов и всех этих концертов, ты просто человек, рядом с которым я переставал бояться, понимаешь,. . переставал бояться темноты и своей головы, в которой вечно кто-то кричит, и если ты уйдёшь сейчас, я не знаю, что буду делать, я просто сломаюсь, как та кружка, которую мы нашли на помойке, только меня никто не склеит. .

но фёдор уже не слышит, или делает вид, что не слышит, потому что он смотрит в окно, на то, как первые лучи солнца касаются крыш соседних домов, и улыбается чему-то своему, и шевелит губами, будто шепчет слова новой песни, и пирокинезис тянется к нему, хочет схватить за руку, за футболку, за что угодно, но пальцы проходят сквозь воздух.

. . он не исчез! вот же он, сидит на подоконнике, как ни в чём не бывало, и смотрит на андрея с этим своим проклятым спокойствием, и кружка с отбитой ручкой снова у него в руках, будто ничего и не случилось, будто блондин не видел, как он рассыпался в воздухе минуту назад, будто это просто такая игра, просто проверка на прочность, а фёдорович сидит на табуретке, и у него внутри всё кипит, потому что это уже не грусть и не страх, это что-то другое, тяжёлое и чёрное, как нефть, которая пролилась в море и никак не соберётся обратно.

— ты специально, да? — пирокинезис срывает голос почти на крик, но крик получается хриплым, будто он надышался пеплом. — ты специально делаешь вид, что всё нормально, что мы просто сидим тут и чаи гоняем, да, федь? а где ты был, когда мне было так хреново, что я готов был головой об стенку биться, а? ты типа просто вышел за сигаретами и пропал навсегда, даже не попрощался, даже не сказал «андрюх, держись там», просто взял и всё, испарился, как будто тебя никогда и не было, как будто мы все эти годы не вместе писали, не ночевали в студиях, не делили последние деньги на еду, когда вообще ничего не было, кроме микрофона и дурацкой идеи, что у нас получится ...

фёдор слушает, и его лицо не меняется — всё та же мягкая полуулыбка, тот же тёплый взгляд, только брови чуть-чуть приподняты, будто он удивлён, почему пиро так громко говорит, ведь на кухне и так тихо, зачем же кричать, когда можно просто разговаривать. он делает маленький глоток чая и молчит, даёт андрею выговориться, и от этого молчания андрея бесит ещё сильнее, потому что если бы букер сейчас огрызнулся или сказал что-то резкое, было бы легче, можно было бы ударить его или ударить стену, но он молчит, и от этого бессилие расползается по телу, как онемение, когда отсидишь ногу и не можешь встать.

— ты хоть понимаешь, что ты сделал? — федорович уже не кричит, он говорит зло и тихо, каждое слово как удар ножом. — ты оставил меня одного со всей этой хернёй. со студией, с этими битами, с людьми, которые звонят и спрашивают, где игнатьев, когда будет новый трек, что случилось, а я должен им что-то отвечать, должен улыбаться и говорить, что всё хорошо, что мы справимся, хотя у меня самого внутри всё разорвано на куски, и я не знаю, как собирать это обратно, потому что ты всегда был тем, кто собирал, понял? ты был клеем, а я просто бумажками, которые ты склеивал, а теперь клея нет, и я просто лежу на полу и не знаю, что с этим делать.

фёдор ставит кружку на подоконник, медленно, аккуратно, будто боится разбить её своим движением, и смотрит на андрея долго-долго, так, что становится не по себе, потому что в этом взгляде нет ни капли вины, только какая-то странная благодарность, будто это андрей сейчас сказал что-то важное, что федя и сам знал, но ждал, когда услышит это вслух. потом он переводит взгляд на окно, на небо, которое уже не чёрное, а тёмно-синее, с одной одинокой звездой, которая почему-то не погасла до сих пор, и говорит тихо, очень тихо, так что андрею приходится наклоняться вперёд, чтобы расслышать:

— ты не бумажки, андрюх. ты сам по себе целый. просто никогда не пробовал стоять без меня, вот и кажется, что упадёшь. а ты не упадёшь. ты уже не упал, видишь? сидишь тут, орёшь на меня, злишься — значит, живой. значит, есть силы.

— какие силы, федь? — андрей усмехается горько, так что губы кривятся в некрасивую усмешку, и глаза щиплет от слёз, которые он не даёт выкатиться, потому что сейчас не время, сейчас он злится, а злость и слёзы не дружат. — ты меня бросил, слышишь? бросил, как щенка на трассе. у тебя выбора не было, да? или был? ты мог бы остаться, мог бы не садиться в ту машину, мог бы просто остаться дома и написать какой-нибудь дурацкий трек про любовь, про дождь, про что угодно, но ты выбрал выйти, и теперь меня просто разрывает от мысли, что я даже не успел сказать тебе ничего по-настоящему важного, потому что я думал, что у нас куча времени, что мы станем старыми дедами и будем сидеть на лавочке и вспоминать, как дурачились в двадцать лет.

кудрявый закрывает глаза на секунду, и кажется, что сейчас он тоже разозлится или заплачет, но когда он открывает их, в них всё то же спокойствие, и блондин почти ненавидит его за это спокойствие, потому что . . . ненавидеть легче, чем любить, легче, чем скучать, легче, чем просыпаться каждое утро и вспоминать, что человека больше нет, но ненависть не получается, потому что федя смотрит на него так, будто видит что-то за его спиной, что-то красивое, и улыбается своей тёплой улыбкой, и говорит:

и беловолосый не знает, что на это ответить, потому что кудрявый прав, как всегда прав, и от этого становится только больнее, и ком в груди становится огромным, как гора, и нечем дышать, и он просто закрывает лицо руками и чувствует, как горячие слёзы текут между пальцами.

____

. . андрей снимает руки с лица, и на него страшно смотреть, потому что глаза опухшие и красные, а губы дрожат так сильно, что он не может их сомкнуть, и всё лицо будто разбито изнутри каким-то тяжёлым инструментом, который не оставляет синяков, но ломает всё, что внутри.

— ты меня слушаешь, ведь? — голос блондина превратился в какой-то скрип. — ты меня вообще слушаешь или просто делаешь вид, потому что тебе жалко меня, такого жалкого, такого никчёмного, который даже друга не удержал, даже не позвонил вовремя, даже не сказал : «не ходи туда, не садись в эту машину, останься со мной», я же мог сказать, я же чувствовал что-то не то в тот вечер, у меня в груди ныло, как перед грозой, но я промолчал, потому что думал, что показалось, что успокоюсь, выпью чай и пройдёт, а оно не прошло, ведь, оно не прошло, оно внутри меня теперь живёт, это чувство, что я мог, но не сделал, я мог, но не успел, я мог, но промолчал, как последний трус! . .

___

— ты даже не представляешь, какой я невыносимый стал без тебя, — блондин смеётся. — я не могу слышать наши старые треки, понимаешь? я открываю ноутбук, смотрю на список файлов, и меня выворачивает, потому что каждая строчка — это ты, каждый бит — это ты, каждая пауза между куплетами — это ты, и я не могу это слушать, но и удалить не могу, потому что если удалю, то что останется? ничего не останется, только пустая комната и я, который сидит и пялится в стену, как овощ, потому что без тебя я действительно овощ, ведь, обычный картофель, который лежит в тёмном подвале и ждёт, когда его либо посадят обратно в землю, либо сварят и съедят.

. .он замолкает на секунду, сглатывает, и слёзы снова текут по щекам, и он даже не вытирает их, потому что какой смысл, всё равно они бесконечные, как дождь в ноябре, который идёт и идёт, и кажется, что он никогда не закончится.

... он вытирает нос рукавом, по-детски как-то, по-дурацки, и смотрит на игнатьева, но федя молчит, только смотрит на него этим своим спокойным взглядом, и беловолосый не выдерживает, отводит глаза, потому что не может видеть это спокойствие, когда у самого внутри всё рушится.

он замолкает, потому что голос садится окончательно, становится похожим на скрип, и блондин сидит, уставившись в пол, где между плитками натекла вода, и смотрит на эту воду, на то, как она блестит при свете ночника, и думает о том, что хорошо бы сейчас лечь на этот холодный пол и не вставать никогда, просто лежать и смотреть, как вода высыхает, а потом появляется снова, и это единственное, что не меняется в этой квартире, в этом городе, в этой жизни, из которой ушёл главный человек.

сначала далёкий, едва различимый, будто комар жужжит где-то над ухом, но комара не видно, а звук становится всё громче и громче, и андрей понимает, что это будильник, тот самый дурацкий будильник на телефоне, который он поставил когда-то, чтобы не просыпать запись в студии, но студия теперь пустая, а будильник всё равно орёт каждое утро, потому что федорович не может заставить себя его выключить, не может заставить себя ничего менять, потому что каждое изменение будет означать, что он смирился, что он принял, что он двигается дальше, а он не хочет двигаться дальше, он хочет остаться здесь, на этой кухне.

_

серый, облезлый потолок его комнаты, на котором он знает каждую трещину, потому что часто смотрит в него ночами, когда не может уснуть.

‹ мокрая подушка, мокрые волосы, мокрое лицо, и дыхание такое частое, будто он только что пробежал марафон или тонул и его вытащили в последний момент. ›

телефон орёт на тумбочке, и блондин с трудом поднимает руку, чтобы нажать на кнопку, и рука дрожит так сильно, что промахивается три раза, прежде чем тишина наконец наступает.

... он сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в стену, где висит их общая фотография с какого-то концерта, где они оба смеются, такие молодые, такие живые, там андрей держит микрофон и показывает рожки, и никто из них не знает, что пройдёт всего несколько лет, и один останется сидеть на этой кровати в три часа ночи, мокрый от пота и слёз, и будет бояться закрыть глаза, потому что знает — если закроет, то снова окажется на той кухне, увидит ту кружку, услышит тот голос, а потом снова проснётся, и так каждый день, каждую ночь, до бесконечности, и от этого страшно, страшно так, что хочется выть, но соседи снизу постучат по батарее, потому что у них маленький ребёнок, и им не важно, что у андрея умер лучший друг, им важно, чтобы было тихо.

_

__