продолжение... LUST // ПОХОТЬ

...

Обложка скрипнула под пальцами, страницы зашуршали в унисон с бурлящей тревогой, и Джинни напряглась, готовясь вчитываться. И тут… всё изменилось. Резкий холод обдал её тело, леденящий кровь животный страх сковал на мгновение — это было то самое мгновение, когда она впервые расслышала странный шёпот у самого уха. Дыхание, которое будто было одновременно и рядом, и внутри неё. Сменив холод, Джинни накрыл неожиданный прилив тепла. Довольная хищная улыбка непроизвольно вырисовалась на её лице, спина выгнулась, как у кошки, и книга вылетела из дрожащих рук, когда низ живота Джинни беспочвенно заныл от желания. Она резко застонала — так сильно, что члены её группы сбежались к библиотеке. Это был стон желания, которого и не существовало вовсе. Оно напоминало насильственный мор, голод — состояние, в котором человек готов наброситься на другого себе подобного, прогрызть плоть живьём, не реагируя даже на крики жертвы.

Только… Джинни жаждала совсем не еды.

ACT II «Азкабан»

Когда Джинни в приступе тёмного желания впервые набросилась на Гарри, он был просто без ума. Но в процессе быстро понял — что-то не так. Вместо нежных поцелуев она болезненно кусала, вместо объятий — истязала ногтями спину до крови, а вместо занятия любовью — механически утоляла жажду. Джинни не требовала ласки, не требовала подготовки в виде поглаживаний и прикосновений, как это было раньше. И Гарри не мог понять почему.

А сама Джинни поняла довольно быстро. Изучив историю семьи Розье, она отыскала информацию об одном из их предков — женщине по имени Луиза. Это была могущественная волшебница, которая рано начала изучать магию, и её отправной точкой сразу стали тёмные искусства. Луиза Розье создала семь книг, прочесть которые не под силу никому — даже самому опытному волшебнику. В каждую из них Луиза заложила всё то людское, что ненавидела больше всего, всё, что наблюдали её испуганные глаза с самого детства. Магия женщины подпитывалась ненавистью и злостью на пороки, поэтому семь печатей – так она их называла – были крепкими, губительными и сводящими с ума. Любой, открывший одну из книг Луизы, сразу становился пленником скрытого там порока. Скрытого греха.

Джинни поняла, что ею овладела похоть и поначалу не сильно волновалась, считая, что могло быть и хуже. Но мнение её изменилось в тот же день. Неадекватное желание утолить физическую жажду любым способом не просто мешало работать — это мешало жить. Джинни начало тошнить от осознания того, что изо дня в день ей приходится практически насиловать своего жениха, но когда Гарри узнал о ситуации, он не сбежал. Он понял её и согласился помочь.

— Я хочу, чтобы этот Розье умер. Я мечтаю об этом, Джин, — сопел он, залечивая раны на своём теле, оставленные Уизли в приступе тёмной похоти. — И я сделаю для этого всё, что от меня потребуется. Как и ты. Пообещай, что ты продавишь его. Пообещай, что не сдашься. Ты была единственной из волшебников, при ком он заговорил, помнишь?

Поттер подбадривал будущую жену как мог, пока она куталась в постель и готовилась к тому, что ему снова придётся сковать её, ведь иначе резкий приступ мог прийти во сне. И Джинни, и Гарри уже успели узнать страшное: в состоянии, когда разум балансирует между сном и реальностью, тьме легче руководить человеком, и он может причинять серьёзные увечья, сам не ведая того.

В один из вечеров Гарри сообщил, что ему придётся отправиться во Францию, чтобы разобраться с историей семьи Розье вместе с Флёр. Другого выхода у них не оставалось, ведь Джинни с каждым днём становилось всё хуже — было видно, как она увядает, пока голодный до похоти монстр внутри становится сильнее. Перед отъездом Гарри подготовил двенадцать порций сильнодействующих зелий — по три на каждый день его отсутствия и ещё три про запас. Такой волшебный концентрат, к сожалению, в случае Джинни был способен лишь слегка притупить ощущения, к тому же Гарри категорически запретил злоупотреблять им. Обычно Уизли пила одну порцию перед походом на работу.

На работе, к слову, ей было тяжелее всего. Пришлось сменить просторный кабинет на узкую пыльную кладовую, потому что нужно было избегать людей. Вместо интересных, высокооплачиваемых заданий Джинни бралась за монотонную простую работу, не требующую очного взаимодействия. Всё вокруг казалось ей серым и бессмысленным, и только в порыве похоти мир обретал кроваво-сочные краски.

Единственным стоящим делом для аврора Уизли оставалось дело Эвана Розье. Она продолжала посещать его в Азкабане, но её отношение к нему и к рабочему заданию изменилось кардинально. Если раньше Джинни вела себя с заключённым учтиво, местами даже мягко, пыталась использовать метод «пряника» вместо привычного ему «кнута», то теперь она напрочь отключила субординацию.

— Больное животное, — слова походили на грубый, горький плевок. — На твоих руках столько чужой крови, что она напрочь пропитала тебе голову. Так будь добр, сделай хоть одно доброе дело — выдай хоть одну паршивую суку с грязной меткой.

Эван даже не шевелился. Он сидел на холодной твёрдой койке, уронив голову на колени, и не реагировал на допросы. Незнающий сказал бы, что он глухонемой или вовсе не дышит. На деле же Розье был сломлен, разбит в крошки режимом этой тюрьмы.

Прогресса с этим заключённым не было. Снова. Но кое-что в момент встречи вдруг стало слишком явным: как только Джинни начала сходить с ума, Эван снова перестал говорить.

ACT III «Проклятие»

Баночки с зельем пустели. Побочными эффектами сильного концентрата были тошнота и рвота, слабость, головокружение, выпадение волос и ещё с десяток пунктов. С каждым днём Джинни казалось, что ещё чуть-чуть — и она поставит галочку напротив каждого. Но даже несмотря на это, каким-то образом она находила в себе силы наносить грим (нет, не макияж — его было уже недостаточно) и ждать Гермиону или Рона, которые трансгрессировали с ней в Азкабан. Сама она была слишком нестабильна для такой магии и не решалась рисковать.

Каждый новый день в камере Розье его посещала новая Джинни — озлобленная, странно дрожащая, сжимающая кулаки до хруста костяшек.

— Люциус Малфой ждёт приговора, Бартемиус Крауч даже не удостоился похорон от отца, Лестрейнджи мертвы. Все до одного. А ты всё ещё здесь, — негромкий хохот Джинни эхом ударился о стены изолятора, и звук был до того безумный, что Эван выпрямился и, напрягая плечи, закашлял. Он чуть ли не впервые смотрел прямо на неё — привычно спокойный и утомлённый, но неожиданно заинтересованный.

На то, что заключённый зашевелился, Джинни среагировала мгновенно. Секунда — и она стояла на корточках перед сидящим на койке мужчиной. Он продолжал смотреть, и его взгляд напоминал изучение — будто он разглядывает не человека, а читает страницу книги.

Рука Джинни агрессивно вцепилась в колено Эвана. Он даже не обратил на это внимания, только смотрел на неё мрачно-карими глазами.

— Что ты творишь, чудовище? — звук, больше напоминающий вой, вышел тихим, но от этого не менее страшным. Таким, будто чудовищем тут был совсем не он. — У тебя же никого не осталось. Твоя судьба предрешена, ты же не жилец, в курсе? Ни один член из вашей адской семейки, создающей убивающие книги, не заслужил и права на жизнь… — голос Джинни стал тише, голова опустилась, лицо покрылось потом, а дыхание ускорилось так, будто у неё начался сильный жар.

Резкая боль пронзила её. Не прошло и секунды, как спина Джинни болезненно ударилась о стену камеры, а подозрительно крепкая рука Эвана сдавила её горло. Он держал так сильно, что Уизли не стояла на ногах — лишь носки обуви слегка касались пола. Дышать стало тяжело, и Джинни, краснея от удушья, закашлялась.

— Да что ты понимаешь, мелкая дрянь. Ты не знала нас. Ты не знала мою семью. Мою… сестру… — стальной, глубокий голос Эвана под конец вдруг предательски заскрипел, оголяя уязвимую эмоцию.

Вслед за этой слабиной Розье ослабил и руку на чужой шее. Джинни, чувствуя наконец опору под ногами, смогла сделать такой желанный вдох. Одновременно с ней так же громко задышал и Эван.

— Постой… — тон мужчины снова приобрёл иной оттенок, но Джинни не среагировала: она всё ещё пыталась откашляться. — Книга…

Розье не раздумывал. Джинни снова оказалась вжата в стену, но уже без попытки удушения. К собственному удивлению, в этот раз она была быстрее. Рука нащупала основание волшебной палочки, готовая вытащить её и обороняться. Но вместо этого Джинни просто замерла.

Холодная ладонь Эвана накрыла напряжённый кулак девушки, сжимавший оружие, когда её снова бросило в пот. Сердце загромыхало, шёпот тьмы внутри оживился, заставляя согнуть колени и протяжно застонать, облизывая губы. Джиневра чувствовала, как нижнее бельё неестественно быстро становится влажным, как резко и болезненно твердеют и режутся о грубую ткань рубашки соски, как неприятно рот наполняется вязкой слюной и приоткрывается.

— Давай, девочка, — Эван резко толкнулся ногой навстречу Джинни, раздвигая её бёдра. Колено упёрлось в её промежность и, не стесняясь силы и грубости давления, неаккуратно заёрзало по коже. — Попалась в ловушку… — его глаза заблестели, а рука потянулась ко рту Джинни.

Пальцы коснулись мокрых губ и резко начали размазывать вокруг них вязкую тёплую слюну. Уизли продолжала стонать, извиваться, как под круциатусом. Эвану даже не приходилось удерживать её — всё, что он делал, это стоял на месте, агрессивно двигал коленом и ещё более неосторожно скользил пальцами то по губам Джинни, то у неё во рту. Не будь девушка охвачена тьмой похоти, происходящее было бы не просто неприятным, а по-настоящему болезненным.

Меньше минуты вульгарных манипуляций — и женские руки, резкие и быстрые от власти похоти, оказываются на нём. Одна агрессивно цепляется за плечо, ногтями прорезая ткань рубашки, вторая по-животному хватает Розье за пах. Это определённо было больно, но Эван сдержался и даже не пискнул, было разве что секундное движения бровей, которое Джинни сейчас вряд ли могла заметить.

— Сними брюки, Розье, сейчас же, — её голос звучал одновременно как ноющая мольба и как приказ тирана.

Ранее бледное и болезненное лицо Джинни сейчас выглядело румяным, пышущим здоровьем, но картину искажала гримаса безумия и… взгляд. Глаза у похоти были стеклянные и бесчеловечные. Из самого нутра угасающей Джиневры эта похоть смотрела прямо на Эвана — так, как лишённый сознания и морали хищник фиксирует обречённую добычу.

Потом Джинни сорвалась. Движение навстречу Эвану было хаотичным и небезопасным, а он всё ещё был невозмутим и выглядел так, будто готов ко всему. Уизли открыла рот шире, стараясь вцепиться в его шею, но Эван, не церемонясь и не боясь причинить боль, схватил её за челюсть и заставил остановиться. Зафиксировал её на месте как тряпичную куклу на ниточках.

— Тш-ш… Прости, красотка, ты не в моём вкусе… — издевательски прошептал мужчина, сохраняя при этом ровное лицо и необходимую дистанцию.

Джинни завыла от режущей боли между ногами. В эту секунду её человеческая часть в панике осознала, что она не в силах сдвинуться с места.

— Ох… Будешь плакать, Джинни? — проговорил Розье спокойно, но с заметным оттенком насмешки над её унизительным состоянием. Отравленная грехом часть Джинни сейчас реагировала на его голос как зверёк на угощение, и он точно это замечал.

Рука Эвана двинулась к женской руке так методично, будто он точно знал, что и для чего делает. Пальцы обвили запястье, широко открытые глаза уставились в её. Губы мужчины едва заметно зашевелились, словно он вёл немой отсчёт, и в момент, когда можно было сказать «пять», он отпустил Джинни. Но она не шелохнулась — вместо этого просто продолжала смотреть ему в глаза. Со стороны зрелище походило на гипноз из раздела тёмных искусств и выглядело довольно жутко.

— М-м-м… — стоны становились реже, тише и осознаннее с каждой секундой.

— Это занимает больше времени, чем я думал… — размеренный полушёпот Эвана вызвал у Джинни заметную реакцию. Разум девушки расценил его как особую команда, на которую нужно обязательно откликнуться. А после этого мышцы вдруг начали расслабляться, Уизли заморгала, убирая сухость с глазниц, а запястье, обвитое мужскими пальцами, задёргалось.

Эван отпустил её и сделал широкий шаг назад. Он завёл руки за спину и просто стоял на месте, словно ничего не случилось.

— Уходи. Не трать больше на меня время, потому что я ничего тебе не скажу, — привычное отсутствие эмоций в голосе снова вернулось к Эвану, в то время как Джинни, дрожащая от страха и отвращения к себе, пыталась собрать осколки достоинства и перестать перебирать пальцы.

— Я… умру?.. — хриплый, с трудом сдерживаемый девичий плач заставил Розье поднять взгляд. — Как скоро… я умру? — осознав, что ответ на предыдущий вопрос уже очевиден, Джинни задала следующий. Она стала тихой, поникшей, словно разум прорезало фатальное осознание того, что выхода нет и не было изначально.

— Умрёшь, — он просто констатировал факт, лишь бы девчонка отвязалась, потом вытянул руку во всю длину и указал на дверь.

Слово зазвенело в ушах. Впервые за этот вечер Джиневра Уизли замолчала по-настоящему. Ни всхлипов, ни дыхания, ни даже бьющегося сердца не было слышно добрых полминуты. Потом она всё-таки вяло зашаркала к двери.

В уже приоткрытом проёме волшебница застыла, не поворачивая лица к Эвану.

— Ты умудрился убить меня, даже сидя в одной из самых изолированных камер Азкабана, — Джинни скопировала безэмоциональный голос заключённого. — Я знаю, ты оставил в библиотеке своего дома ту книгу, когда тебя поймали. Браво, Розье. Ты достиг цели, — жестокая правда звучала слегка иначе: дрожь в голосе скрыть не удалось. Но Джинни было уже всё равно, ведь массивная дверь камеры почти сразу захлопнулась, скрыв копну спутанных рыжих волос.

Камера, которую Эван про себя давно прозвал клеткой, заполнилась режущим слух, противным звуком запирания сотен магических петель. Но он привык. Он даже не заметил.

СЦЕНА 4. «Хороший след в плохом мире»

Письменный стол был весь завален бумагами и вымазан чернильными каплями. Напряжённое лицо Джинни нависало над очередным листом, пока перо в руке медленно и осторожно выводило буквы. Она пыталась отключить мозг и хоть минуту не думать о вчерашней встрече с заключённым Розье. Но…

Бах!

Резкий шум заставил сосредоточенную и оторванную от реальности Джинни дёрнуться и локтем задеть баночку с чернилами. На столе сразу образовалась густая темная, из которой прямо на пол срывались крупные капли.

— Прости… — неловкий шёпот Гарри подействовал так успокаивающе, что у Джинни даже не возникло желания на него накричать. — С ума сойти, я так переживал за тебя! Джинни, я слал тебе сов два раза в день! А вчера вечером, на всякий случай, послал одну и Рону.

— Я… да… — взъерошив и без того спутанные волосы, она медленно встала с места и, игнорируя чернильную лужу, подошла к жениху. — Я получила каждое твоё письмо. Но у меня не было ни сил, ни времени. Прости, я…

— Ничего, — Поттер взял Джинни за плечи и нервно сглотнул, когда ощутил, как сильно она напряжена. — Главное, что всё хорошо! Мы с Флёр разгребли кучу старинных книг по зельеварению и даже добрались до писанины колдомедиков! Это хороший знак, слышишь? — Гарри старался улыбаться, но мрак осел на лице, как только он увидел, насколько пусто выглядят глаза его возлюбленной.

— Ты ничего не нашёл, Гарри. Не надо меня утешать — нет времени. Мне нужны только факты, — Уизли не срывалась на крик, не пыталась скандалить, что было несвойственно для её эмоциональной натуры.

Когда-то острая на язык рыжая бестия сейчас напоминала Гарри погасший фитилёк, который перестал излучать свет и тепло. Джинни пришлось осознать – выхода нет. А Гарри смотрел на неё, такую слабую и хрупкую, и не отводил глаз, будто она могла исчезнуть в любой момент. Странное ощущение тугим узлом осело где-то в его груди.  

— Что ты… что ты делаешь? — чтобы избежать мрачной паузы, Гарри зацепился взглядом за кучу бумаг и разлитые чернила.

За стеклами очков глаза Поттера сузились в попытке напрячь голову. Что-то было не так. Что-то изменилось. Он знал это, но тревога за Джинни не позволяла мыслить рационально.

— Пишу приглашения на церемонию погребения. С письмами для каждого, — тихо, но не без яда иронии объяснила Джинни. Гарри задело услышанное, но он не издал ни звука, давая ей продолжить. — Первые в Магической Британии похороны, организованные мертве… — говорила она, но в конце предложения резко оборвалась на полуслове, запищав от резкой боли.

Гарри довольно грубо сдавил руками её плечи. Потом ещё раз.

— Джинни! — он встряхнул её, а она от злости и непонимания недовольно сжала губы в тонкую нитку.

— Мне больно, Поттер, — цедила Уизли, сдерживая чувства, которые, взяв над ней верх, высосут последние силы.

— Ты злишься! И тебе больно! — появившаяся без причин восторженность в голосе Поттера не на шутку напугала Джинни.

Она понимала, что давно сходит с ума, поэтому продолжила стоять неподвижно. Джинни было страшно выдавать реакцию: она боялась, что любое сказанное слово, малейшее движение рукой и даже темп дыхания выдадут то, что её время на исходе.

— Да, больно. Мне кажется, или тебя это радует? — спросила она осторожно, надеясь, что прямо сейчас не лежит на полу, задыхаясь в луже собственной рвоты. Она украдкой оглядывала интерьер спальни, ища нечто, что могло бы намекнуть на то, что это — галлюцинации умирающего человека.

Руки Гарри легли на щёки Джинни, но в этот раз он касался её медленно и осторожно. Она почти не дёрнулась, лишь слегка поморщила нос от холодного, пахнущего морозной улицей прикосновения.

— Нет, ты не понимаешь. Я держу тебя. Я касаюсь тебя, Джин. А ты… в порядке. Ведь так?

Джинни ощутила, как её тело накрыла волна мурашек так резко, что ей вдруг стало холодно до тряски. Рот приоткрылся в попытке промолвить хоть слово, но она… не смогла. Только сейчас её истерзанный последними неделями, готовящийся к собственным похоронам мозг начинал понимать шокирующее — сегодня не было ни одного приступа.

Этой ночью впервые за долгое время Джинни легла спать в одну кровать с Гарри. Он, проиграв усталости, отключился практически сразу. Но Джинни, непомерно долго мечтавшей о здоровом и спокойном сне, почему-то не удавалось сомкнуть глаз. Она всю ночь ёрзала в постели, пялилась в потолок и никак не могла расслабиться. В конце концов Уизли всё-таки удалось продремать чуть меньше часа, но после пяти утра, удивительно бодрая на вид Джинни уже стояла на заснеженной улице. Она трансгрессировала, не задумываясь ни на мгновение.

Когда вихрь освободил её и лёгкое пятисекундное головокружение сошло на нет, Джинни победно улыбнулась. Ей и правда удалось.

Широкий коридор встречал прежнюю Уизли — гордую, уверенную. Ощущение силы, чувство легкости в движениях и вера в завтрашний день заставляли её держать спину прямо. Но как только перед лицом выросла нужная дверь, Джинни сразу же согнулась так, будто кто-то ударил её по лопаткам.

Дверь открылась. Привычная камера встретила её не менее привычной прохладой, и Джинни удивилась тому, насколько хорошо ей знакомы эти четыре стены — будто она отбывала здесь наказание, а не занималась своей работой.

— Никакой вежливости, заключённый Розье, — звонкий голос заполнил помещение сразу после того, как шум от сотен замков за её спиной прекратился.

Эван сидел на койке точно так же, как позавчера, неделю назад или десятки дней ранее — будто Джинни не выходила отсюда вовсе. Мужчина медленно приподнял голову, тем самым позволил ей заметить, что его губы непривычно дрогнули, а рот на мгновение приоткрылся.

— Аврор Уизли, — придерживаясь своего образа, проговорил Эван в знак приветствия и сразу же спрятал глаза за опущенной головой.

— Зачем ты это сделал? — она подошла к кровати и не постеснялась опуститься на корточки перед преступником, надеясь, что таким образом удастся хоть немного разглядеть его глаза. Точно так же Джинни поступила позавчера, когда разъедающая душу похоть управляла её естеством. Но в этот раз всё было вполне осознанно.

— Ты про эту дырку? — Эван перевёл опущенный взгляд в сторону, указывая на прореху на тонком старом пледе. — Он весь прогнил, вот и…

— Нет, я не про дырку, — Джинни заговорила чуть тише, подчёркивая серьёзность своих слов. — Я всю ночь уснуть не могла. Когда ты схватил меня… ты держал мою руку, смотрел в глаза — и… что-то произошло, да? Эта дрянь из вашей книжки… она исчезла.

— Именно, — согласился Эван и, отодвинувшись от склонившейся над ним девушки, поднялся с койки. — Уже почти шесть тридцать, так что я…

— Еду приносят в семь! — писк и дрожь заметно исказили голос Джинни, когда ей так хотелось казаться строгой. Найдя силы продолжить, она выпрямилась и снова подошла к Эвану. — Поговори со мной. Это же не касается твоего личного дела.

— Я не… — начал он, но Джинни перебила.

— Пожалуйста, — слово вышло на выдохе, прозвучало гораздо тише, а кончики её холодных пальцев едва-едва коснулись руки Розье. Почти невесомо.

И вдруг Джинни поняла — она уловила дрожь. Причём настолько ощутимую, что от неожиданности была готова сделать шаг назад.

Она знала: Эван всегда был особенным заключённым, вёл себя так, будто вокруг него никого и ничего не существует. Некоторые из тюремного персонала были убеждены, что он лишился рассудка, что его давно стоило закрыть в Мунго. Через Эвана прошло больше десятка авроров, его память подвергалась вторжению бесчисленное количество раз, его пытали физически — однажды даже использовали круциатус. Но всё, что выдавал преступник, — стоны и мычание. Иногда тихо, иногда чуть громче, но даже тогда сдержанно.

Потом появилась Джинни, заставившая его заговорить.

— Аврор Уизли, я рад, что ситуация теперь лучше, но…

— Ты дрогнул, — беспокойно констатировала Джинни, хватая его за ту самую кисть. Она почувствовала совсем небольшое сопротивление с его стороны, когда потянула руку на себя, но почему-то решила это проигнорировать.

Не теряя времени, Уизли подтянула мужскую руку, вдруг резко сомкнувшуюся в кулак, прямо к уровню своего лица.

— Разжимай, — спокойный и по-театральному сухой командирский тон Джинни позабавил Эвана, и он сразу поддался.

Медленно, словно время стало резиновым, пальцы его разгибались, но Джинни уже понимала — что-то не так. И вот, мгновение спустя, она увидела ладонь, пронизанную странными чёрными жилками разной толщины. Это напоминало сеточки вен, но какие-то болезненные, воспалённые. Казалось, будто чёрное нечто, пропитавшее его руку, было живым и росло.

Джинни громко кашлянула, убирая сухость, вызванную тревогой.

— Что это? — ей хотелось бы звучать собранно, но сокрытие эмоций — магия, которой Уизли так и не научилась владеть.

— Похоть, — а вот Эван был профессионалом, когда дело касалось эмоций. И это просто выводило из себя.

Губы Джинни задрожали. Она, беспомощная и не понимающая, что делать, отпустила руку Эвана и смотрела, как та опускается, застенчиво прячась за его спиной. Глаза девушки наполнились слезами, а развернуться и уйти казалось уже не такой плохой идеей. То ли выдержав её подступающих слёз, то ли из иных причин, но Эван сдался. Он заговорил.

— Перестань. Ты встряла в тьму моей семьи. Я забрал её у тебя, и ты будешь наслаждаться жизнью дальше. К чему эти слёзы? — с губ Эвана очень редко срывалось больше двух-трёх слов за раз, так что эта его речь была настоящим прогрессом, но легче Джинни почему-то не стало.

— Ты сказал, что я умру. Я не понимаю… Ты… ты… — Джинни поняла, что больше не может чётко говорить, и вся её собранность разбилась вдребезги. Укол стыда заставил её опустить взгляд. — Я вообще ничего не понимаю. Мне казалось, что у нас прогресс. Ты начинал говорить, и… — очередная попытка выровнять речь провалилась, и Джинни совсем затихла.

— Ну-ну, перестань, — шёпот Эвана звучал слишком уютно для сырой тюремной камеры. Он аккуратно коснулся подбородка Джинни здоровой рукой. — Я заговорил с тобой не потому, что ты меня допрашивала. Я говорил, потому что захотел. Потому что ты -- хороший человек. Мне понравилось, как ты рассказывала всякое… Например, о девочке с Рейвенкло, потерявшей обувь. Это… напомнило мне сестру.

— Ты умрёшь, Эван! — прикрикнула Джинни, сглатывая слёзы и ударяя кулаком в его грудь так, словно пыталась достучаться до сердца.

— Все мы. Разве нет? Зато я рад, что освободил тебя от мучений, и теперь ты ничего не чувствуешь. Вот он – мой хороший след в этом плохом мире, — слабая улыбка украсила бледное мужское лицо, и Джинни больше не отводила от него взгляд.

— Я не уверена, что я ничего не чувствую, — фраза прозвучала тяжело, тревожно.

Даже Эван, уловив настроение, среагировал напряжённым сжатием плеч.

— Нет. Не может быть. Это должно было уйти, — он пытался звучать уверенно, но волнение скрыть не смог.

Джинни дёрнула уголком губ в кривой улыбке, осознав, что впервые увидела, как этому стойкому холодному человеку-камню не удалось удержать эмоции. Почему-то это показалось ей забавным, но сил смеяться не было.

— Это чувство не ушло. Оно… изменилось. Стало другим, — чётко, без единой запинки и не отводя глаз от глаз Эвана ни на секунду, проговорила Джинни.

Она встала на носочки, и её влажные от стекших слёз губы вжались к его. Смазанно, неловко, солёно. Но от этого — не менее желанно. Так, будто так надо. И в этот момент ни один из них не ощущал, что это — неожиданно.

Губы Эвана не сразу, но зашевелились под теплом чужой кожи. И тогда губы Джинни зашевелились в ответ. Но за их спинами послышался резкий грохот — замки застучали, оповещая о чьём-то визите и вынуждая Джинни сделать шаг назад. Её лицо залилось румянцем смущения. Здоровым, живым румянцем.

Она не видела, но Эван Розье — преступник, подаривший ей второй шанс на жизнь, — смотрел на это румяное лицо и улыбался так, как не улыбался уже много-много лет.

— Что… что за вторжение? — недовольно выплюнула застигнутая врасплох Джинни, всё ещё не зная, куда себя деть.

В двери появился коренастый мужчина с длинной неухоженной бородой.

— На выход, Розье, — голос здоровяка оказался неожиданно тёплым, что очень контрастировало с его грубой внешностью.

Эван шагнул, следуя приказу, и всё так же держал руки в кулаках за спиной.

— Почему ранний завтрак? Были какие-то распоряжения? — Уизли постаралась вернуть серьёзный, соответствующий должности голос. И получилось весьма достойно.

— Прощальный завтрак. Перед поцелуем дементора, — буднично выдал работник тюрьмы, и рот Джинни в дрожи приоткрылся.

Никогда раньше она не слышала, чтобы столь тёплый голос, идеально подходящий для чтения сказок детям, так бездушно произносил слова, от которых хочется рыдать. Невидимые ножи будто полоснули пульсирующее сердце Джинни.

Ей пришлось стоять. Застыть на месте и не позволить себе ни плакать, ни кричать, ни даже попрощаться. Горло начало жечь от боли из-за сдерживаемых слёз.

Последнее, что видела аврор Джиневра Уизли, — чумазую щёку, когда голова заключённого Розье разворачивалась к ней затылком. Она опустила глаза.

Десятки, нет — сотни раз Джинни повторила в собственных мыслях слово «прощай». И всё, что ей осталось после него, — надеяться, что он делал то же самое.