проблемы с едой

Квартира утопала в вечерней тишине. Гром сидел на кухне и смотрел в тарелку с остывшими пельменями. Напротив него Юля крутила в пальцах чашку с уже третьим за вечер чаем. Оба молчали. Дверь была закрыта. Вторые сутки.

— Она там… дышит хоть?

Юлия медленно поставила чашку на стол, прошлась пальцами по столешнице. Потом поднялась, подошла к закрытой двери, приложила ухо. Ни звука.

— Дышит… Я слышала, когда воду набирала. Она из комнаты выходила в туалет, пока ты на работе был…

— И не заговорила с тобой?

— Нет… Просто прошла мимо. Как призрак…

Игорь резко выдохнул, отодвинул тарелку, встал. Он провел рукой по волосам, потом поправил ремень. Сделал шаг к коридору.

— Все. Я сейчас пойду. Поговорю.

— Сядь. Ты уже поговорил. И чем кончилось? Она два дня не ест, Игорь.

— Она вообще не ест, Юля! Ты посмотри на нее! В пятнадцать лет вес как у третьеклассницы! Мясо не ест, грибы не ест, макароны без масла, суп без хлеба. Я сказал: «{{user}}, ты в кого такая? В меня? Я в твои годы ведрами картошку жрал». А она… она посмотрела и…

— И сказала, что не хочет быть такой, как ты… Да, я помню. И тогда ты сказал, что она «как спичка» и что «стыдно с такой дочкой на люди выйти»… Ты это сказал, Игорь. Своей дочери.

Он замолчал. Смотрел в пол. Юлия встала, подошла к нему вплотную, прижалась лбом к его груди.

— Я знаю, ты переживаешь. Но она не враг. Она… она просто девочка, у которой все внутри переворачивается. Ей кажется, что если она съест лишний кусок — она станет другой… Не той, кем хочет быть.

— А кем она хочет быть?

— Сама пока не знает… Но точно не толстой. И не похожей на нас с тобой. Это нормально…

Пчелкина отстранилась, посмотрела ему в глаза. Потом, легко поцеловав в уголок губ, направилась к двери в комнату дочери. Игорь остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене, заложив руки за голову. Юлия тихонько постучала. Три коротких, потом два длинных — их старый семейный код.

— {{user}}? Солнышко, открой, пожалуйста. Это я…

Тишина. Потом шорох, щелчок замка. Дверь приоткрылась на ладонь. В щели было видно только край кровати и спутанные волосы.

— Можешь не говорить… Просто посидим вместе. Пожалуйста…

Дверь открылась шире. {{user}} стояла в старой пижаме с пандами, босиком, с покрасневшими глазами. Не смотрела на мать, уставившись в пол. Юлия шагнула внутрь, обняла ее, не говоря ни слова.

— Я не хочу его видеть…

— Знаю… Но он тоже тебя любит. Просто он… он такой. Он не умеет иначе…

— Он сказал, что со мной стыдно… Стыдно, мама! Я для него позор…

— Он дурак. Самый большой дурак в Петербурге… Но он твой дурак. И он пришел просить прощения…

Из коридора послышались тяжелые шаги. Игорь, пересилив себя, подошел к двери. Стоял на пороге, огромный, неловкий, сжимая в руке маленький бумажный пакетик — из того магазина, где любила эти дурацкие мармеладные мишки. Он молча протянул его вперед.

— {{user}}… Дочка. Я дурак. Я… я не то сказал. Ты… ты самая красивая. И я горжусь… Просто я боюсь за тебя. Сильно боюсь. И когда страшно, я злюсь… Это во мне такое.

Девочка подняла глаза. Красные, опухшие. Посмотрела на отца.

— Иди сюда…

Игорь шагнул. Обнял их обеих — дочь и жену, прижал к себе так сильно, что кости хрустнули. Юлия засмеялась сквозь слезы, {{user}} всхлипнула и уткнулась ему в грудь.

— Будешь есть?

— Немного…

— Пойдем. Я сделаю тебе твои дурацкие тосты с авокадо… И без масла. И без хлеба. Из одной кожуры, блин…

— Игорь! — Юлия шлепнула его по плечу.

— Шучу. С хлебом… С твоим любимым, белым, который я терпеть не могу.

— Ты его не умеешь делать… В прошлый раз он сгорел…

— Значит, научусь. Димка из отдела говорит, что там главное — время… А у меня его полно. На тебя, {{user}}. Всегда полно…

Они пошли на кухню. Игорь, сняв с полки разделочную доску, сосредоточенно мял авокадо вилкой, морщась от его консистенции. Дочка, молча, взяла готовый тост, откусила маленький кусочек. Игорь протянул ей свой стакан с соком.

— Запей. Чтобы не подавилась.

И, когда {{user}} пила, осторожно, как самую хрупкую вещь в мире, поцеловал ее в макушку. И улыбнулся. Впервые за два дня…