Православие.

Православие.



Скажите: «Люблю», пока дверь ещё не закрылась 

(история, которая произошла в сентябре 2018 года с автором этой статьи — Еленой Кучеренко, православным публицистом и мамой 5 дочек) 

 

В тот день мы опять поссорились с мужем из-за этих дурацких обоев. 

Как сейчас помню, было двадцать первое сентября, Рождество Богородицы. Вадим причащался на ранней Литургии, потом перед работой зашёл домой. А я опаздывала с детьми на позднюю. Ничего не успевала, нервничала. А тут ещё эти обои на кухне. Кот продрал на них огромную дыру, на самом видном месте, и это дико меня раздражало. 

 

Мы не раз договаривались, что поедем вместе в магазин, выберем новые, какие мне понравятся, чтобы потом не было вопросов. А мне было лень, недосуг, я хотела, чтобы он сделал все сам. Злилась. И постоянно припоминала ему эту дыру. Муж как всегда в то утро ответил мне: 

– Давай уже поедем. Вот что тебе понравится, то и купим. 

А я металась по квартире в поисках детских курток, шапок, жалела себя, винила всех вокруг и с тоской вспоминала свою беззаботную свободную молодость. Без серого быта и дыр на стене. 

– Если я ещё и обоями буду заниматься, зачем мне вообще муж, – в сердцах «бросила» я, потрясая как всегда не вовремя обделанным Машиным памперсом… Муж молча пошёл к выходу. И тихо закрылась за ним входная дверь… 

А вечером он пришёл с работы и лёг на диван: 

– Что-то нездоровится… 

Тридцать семь и пять, насморк, першит горло… 

Я занимаюсь детьми, домом, готовкой и ропщу про себя: 

– Тридцать семь и пять, а он лежит. А я даже поболеть по-человечески не могу. 

Тридцать восемь… Тридцать восемь и пять… Муж не ест, только просит пить. 

Ночами кричит Маша. У неё, наверное, лезут зубы. Я не сплю, жалею себя, завидую Вадиму, который спокойно «отдыхает» в соседней комнате и вспоминаю, как обидно мне было, когда он сказал то… Или это… И вообще, ему хорошо, он целыми днями на работе. А, я бедная, на разрыв. И дырка эта дурацкая на обоях. А у Люськи вон ремонт. Петровы в Испании. Жизнь моя, жестянка… 

Утром у мужа почти тридцать девять. На шее вылез огромный лимфоузел. 

Пришла врач, прописала антибиотики. Два дня пьёт и все хуже. 

Приехала скорая, увезла в больницу. 

– Всякое может быть, вы только не волнуйтесь. 

Опять закрылась за ним входная дверь. 

Тишина… Испуганно смотрят на меня дети: 

– Мама, с папой все будет хорошо? 

– Да, конечно. 

 

Мне не до обоев. Мне страшно. Я стою у этой жуткой закрытой двери и по щекам текут слезы: 

 

– Господи! Не оставь! Пусть все будет хорошо! Я так его люблю! 

Но муж этого уже не слышит. 

А потом начался ад. Я не писала об этом в интернете и не многим сказала. Не могла. Но новость все равно разлетелась. Мне звонили, писали, предлагали деньги, помощь и помогали. Но иногда мне хотелось швырнуть телефон об стену. Он разрывался, а я ждала только одного единственного звонка – ОТ НЕГО. 

 

Каждый вопрос: «Как Вадим?» был ножом по сердцу. Люди хотели как лучше, а у меня внутри не было живого места. Но все равно, дорогие, спасибо вам. Если бы вас не было рядом, я бы не выдержала. 

 

Капельницы, антибиотики, бесконечные анализы, пункция лимфоузла, удаление, биопсия, КТ, УЗИ всего, гастроскопия, колоноскопия, пункция костного мозга, консилиумы, совещания, какой-то известный профессор, задумчиво разводящий руками… 

 

Мужу хуже… Температура ползёт все выше и его колотит так, что сотрясается кровать. 

Я каждый день в больнице. Меня ненавидят все врачи. С детьми периодически сидят подруги. Но основной груз взвалила на себя наша старшая дочь, Варвара. Маленький, тринадцатилетний ребёнок, она стала моей опорой, моим тылом, моими костылями. 

– Мама, будь с папой, я все сделаю, не волнуйся. С девочками я справлюсь… 

Вадим через силу улыбается, бодрится и говорит, что все будет хорошо. Обязательно! Чтобы я не нервничала и больше отдыхала. 

Были два дня, когда казалось, что он уходит у меня на глазах. 

– Только не оставляй меня, – шептала я. – Я люблю тебя! 

– Мы не знаем, что с ним, – говорили врачи. – Инфекция или онкология. Но анализы за инфекцию не говорят… Все под Богом ходим. 

 

Онкология… На меня как будто упала бетонная плита. 

 

Я вышла на улицу, села на асфальт, прислонилась к стене и завыла. Это был кошмарный сон. Хотелось проснуться, но сон все не заканчивался. Это не с нами, нет. Но это с нами! 

 

Нельзя… Нельзя… Нужно собраться. Домой, к детям… Нет, сначала в Новоспасский к «Всецарице», потом – к Матроне. 

– Ты где? – звонит наш друг Егор. – Возвращайся домой! 

Наверное, боится, что я сойду с ума. 

– Мама, я покормила девочек, не волнуйся, – звонит Варя. – Маша спит. 

– Муж? – Спрашивает меня послушница за свечной лавкой. 

– Муж. 

– Все будет хорошо, вот увидишь, Матронушка поможет. Она всегда помогает. 

 

Я рёву, уткнувшись в икону. Смотрю в закрытые глаза Матронушки. Мне кажется, что она плачет вместе со мной. 

 

Я молюсь, ропщу, прошу прощения, виню себя, вижу все свои ошибки, гадкие дела, обещаю Богу исправиться, обещаю вообще ВСЕ! Лишь бы муж выздоровел… Иду в метро. Сажусь… 

 

…Море… Какое же изумительное море. Пальмы, солнце. Какие-то яркие птицы. Цветы. Мы с Вадимом там. Нам хорошо. Мы смеёмся. Мы в раю. Он идёт купаться. Красивый, стройный. Заходит в воду. Дальше, дальше… Его уже не видно. 

– Вадим! – Кричу я. – Вадим! 

Его нет. Море стало чёрным. Солнце исчезло. Нет всей этой красоты. Темно… 

– Вадиииим! 

– Девушка, девушка! Вам плохо? Вы так стонали. 

Я заснула и проехала свою станцию. 

Хватаюсь за телефон: 

– Ты жив? 

– Ты чего? Конечно, жив! 

 

Ночью четырехлетняя Тоня кричит и зовёт папу. Днём на каждый шорох бегает к двери и смотрит, не пришел ли он. Просится в деревню. Я обещаю. Но как я поеду без Вадима? Там все – его руками. Все им дышит. Я не смогу. 

 

Какая-то девочка в храме сказала Соне: «У твоего папы рак». У дочки нервный срыв, поднялась температура. Два дня не ходим в школу. 

 

Шестилетняя Дуня собралась навсегда в монастырь – молиться за папу, и чтобы у нас все было хорошо. А пока она сама научилась кормить Машу. 

 

Маленькая Машенька, которая с рождения спала отдельно в кроватке, с того первого дня, как увезли мужа, просится ночами ко мне. Как чувствует. Жалеет. Греет меня своим солнечным бочком. И мне чуть легче. 

Каждые пять минут звоню в больницу. 

– Лучше? 

– Нет. 

– Но хотя бы не хуже?… 

 

На стуле его рубашка. Как же меня раздражали эти его рубашки на стуле. Беру, прижимаю к лицу. Его запах. Такой родной. Хочу убрать в шкаф. Нет, пусть висит здесь. Как будто он дома. 

Встречаю его из наркоза после операции и больше всего боюсь, что он не проснётся. Вечером с детьми мы читаем канон «Богородице». 

Звонит Вадим: 

– Температура немного спала. 

Слава Богу! 

А потом опять полезла вверх. 

Девять вечера… Какой-то врач посоветовал мужу поменять антибиотик. Но его надо покупать самим, он дорогой, есть не везде и только по рецепту. 

 

В двадцать два тридцать я уже «ломлюсь» в больницу с этим антибиотиком. Как я его взяла без рецепта – не важно. Врач улыбнулся, строгая медсестра впервые назвала меня на «ты» и сказала что-то успокоительное. 

 

Уходя, я прочитала на двери ординаторской: «Вадим Прищепа. Тяжелый. Реанимационной бригаде быть готовой». 

 

Бетонная плита стала тяжелее… 

Я разбегаюсь и бьюсь в закрытую дверь 

Суббота… Весь храм во главе с батюшками молятся о здравии болящего Вадима. А я даже не могу войти внутрь. Вижу алтарников и начинаю реветь. Там сейчас должен быть мой Вадим. Мой, мой Вадим! Почему они здесь, а его нет??? 

– Как твой-то? – спрашивает меня на выходе лежащая на траве пьяная бомжичка Наташка. – Мы все молимся. 

– Все… Все молимся! – важно кивают ее «коллеги». – Ты ему передай, чтобы он не того… Чтобы уххх!!!!… 

И, не выдержав эмоций, один из бомжиков упал навзничь и захрапел. 

 

Воскресенье… После Литургии наш друг алтарник Влад вызвался съездить со мной и девчонками к Спиридону Тримифунтскому. Прошли быстро, приложились. 

– Помоги, не оставь, сотвори чудо! – молча «кричу» я. 

Какой-то грек, который приехал с Корфу с мощами, взял меня за плечи и, глядя в глаза, улыбнулся. Наверное, понял. 

Потом мы отправились вместе с детьми в больницу. Нас пустили… 

Что ещё было?… Я плохо помню. 

Все как в тумане, как будто не со мной. Какой-то странный, чужой мир вокруг. Все куда-то бегут, смеются, целуются, ругаются. Зачем? Для чего? Это все проходит мимо меня, а я как будто стою на месте и смотрю кино. И ничего не понимаю. 

 

Сейчас моя жизнь – это слезы, страх, надежда, отчаяние, вера. Передо мной закрытая дверь. А за ней мой муж. Я разбегаюсь, бьюсь в эту дверь, падаю, встаю, и опять разбегаюсь. Она должна открыться! Должна! Тогда я схвачу его, прижму к себе, скажу как я его люблю и никуда больше не отпущу… 

– Лена, мне лучше… Тридцать восемь и три… 

Я готова расцеловать эти цифры. 

– Я сегодня весь день ходил по коридору… Тридцать семь и два… 

– Тридцать шесть и девять… 

Родной! 

Мне кажется, я, наконец, могу дышать. Смотрю вокруг. Надо же, оказывается, листья уже все пожелтели. А там – красный клён. Красиво… 

– Мама, а Маша за эти две недели сама научилась садиться, – говорит Дуня. – И ползать у неё нормально получается. 

Я и не заметила… Машуньке через неделю год, которого я так ждала. А я «не здесь». 

Зеркало… Кто это? Неужели эта старуха – это я? 

 

Наша дверь открылась… 

 

Пункция и биопсия узла в норме. Костный мозг тоже. Анализы более-менее. Ожидание каждого результата – десять лет жизни. Что это было, ни мы, ни врачи так и не поняли. Нам ещё предстоит все контролировать, но по крайней мере он дома и чувствует себя почти здоровым. 

 

Что помогло? Чудо-антибиотик? Святитель Спиридон? Матронушка? Господь? Молитва? То, что один наш священник ездил в больницу причащать мужа? Или потому что другой батюшка, у которого дочь в это время была в реанимации, матушка с ней, на нем куча детей, а он звонит мне и говорит: «Едем к Вадиму служить молебен!» И покупает кучу вкусностей. Ему сейчас вообще не до нас, самому нужна помощь, но он С НАМИ. И хочется поклониться ему в ноги. 

Я не знаю, что помогло. Наверное, все вместе. Но вчера нас выписали. 

Не мужа, а именно НАС! 

Знаете, наверное, только сейчас, когда через две недели нашей семье исполнится пятнадцать лет, я поняла, что такое «да будут двое в плоть едину». 

Это когда ссоришься, дуришь, психуешь, обижаешься и обижаешь, порой хочешь прибить эту свою «зловредную» половину, уходишь «в ночь», возвращаешься, но когда происходит такое – тебя как будто рвут на две части. Без наркоза. По живому. Просто отрывают кусок. Ещё немного, и оторвут. И тогда не станет и тебя. Потому что вы – одно. Все, что с ним – это и со мной тоже. Без него меня нет. Без него вообще ничего нет! 

 

Ты хватаешься за эту половину руками, зубами, мыслями, молитвой, тянешь к себе и пытаешься приставить обратно, прибить, пришить, приклеить. И умоляешь Господа: «Только не забирай!!! Какие обои! Какие ссоры! Милый, хороший, только живи!!!» И кусаешь подушку ночами от боли и страха. И все готова отдать! И все простить. 

 

А что прощать? Прощать-то и нечего. Все же было прекрасно! Вспоминается только хорошее. Наша встреча. Тот первый маленький букетик. «Ты выйдешь за меня замуж?». Рождение детей. Наши любимые места. Рука в руке. Глаза его голубые. Борода эта колючая. Мечты о внуках. А плохое? Разве оно было? 

 

Вся его жизнь, каждый поступок, каждый вздох – для меня, для детей. И клянёшь себя за то, что была всем недовольна, не долюбила, не сказала, что самый лучший. Что закрывалась тогда за ним дверь, а ты молчала. 

 

Никогда! Никогда так не делайте! Ведь дверь может и не открыться обратно. Успейте сказать: «Люблю!» пока ещё не поздно. Это может все изменить. Это свернёт горы! Словом можно убить и словом можно сотворить чудо. 

 

Ссоры, споры, дыры – все это ерунда. Все это можно исправить. Вообще ВСЕ на свете можно исправить. Нельзя исправить только смерть… 

Все это время я вспоминала бабушку Марфу. Мы познакомились с ней в нашей деревне. Она рассказала мне о муже Кольке, с которым когда-то очень давно поссорилась и не обняла, когда он уходил на работу. И в тот день Николай погиб. Много лет прошло, десятилетий. Но до сих пор не может простить себе старая Марфа, что не поцеловала тогда, не остановила… И закрылась навсегда ее дверь. 

 

Вспоминала Ирку. «Ну и проваливай!» – крикнула она жениху Егору в пылу ссоры. Ночью, пьяного, его сбила машина. И Иркина дверь тоже навсегда закрылась. Она сошла с ума и сгинула куда-то. Проклинала себя, что не прижала к себе тогда любимого, оттолкнула. Кто-то говорит – повесилась. Кто-то – скололась…. Не знаю 

 

Как же страшно все это… 

 

Мы сидим на кухне. Муж пьёт чай. Не отходят от него счастливые девчонки: «Папочка вернулся». Обезумевший от восторга кот носится по стенам и потолку. Мы вместе! 

 

С улыбкой вспоминаем, какая «чУдная» компания подобралась у них в терапевтической палате, куда его в итоге перевели. Тяжелый Вадим, с непонятным диагнозом. Тихий и интеллигентный любитель спиртного с циррозом печени. Благообразный смиренный батюшка. Ветхозаветный дед с глубокой деменцией, сутками, не умолкая, говорящий нараспев стихами, призывающий женщин и ночами требующий отвести его в библиотеку. А ещё 71-летний военный лётчик, который четырнадцать лет неотступно, не болея ни дня, ухаживал за лежачей женой. А когда она умерла, он приехал к дочери и у него оторвался тромб в аорте, с чем он и попал в больницу. И здесь, в этой палате, после реанимации, несмотря на строжайший постельный режим, начал присматривать за слабоумным дедушкой. 

 

Я сижу, смотрю на мужа, на детей, на рехнувшегося кота и думаю о том, как хрупка наша жизнь. Сегодня ты счастлив, а завтра – бездна. 

Пытаюсь запомнить эти моменты. Когда открылась дверь. Когда забилось сердце и смогла вдохнуть. Когда увидела клён, солнце и небо. И поняла, что опять живу. 

 

То смеюсь, то плачу. Ещё болит «шрам» в том месте, где от меня «отрывали» мою половину. Но уже «заживает». Теперь все будет по-другому. Я же обещала!… 

 

Елена Кучеренко 

 

на фото: автор статьи с мужем и дочками